Обершарфюрер Густав Вагнер, весивший, наверное, больше центнера и ростом под два метра, казался Шломо гигантом. У него были светлые волосы и бесстрастное красивое лицо, как будто вырезанное из огромного куска мыла. В отличие от оберштурмфюрера Штангля он и не пытался казаться вежливым и дружелюбным. Правда, он никогда не проявлял в отношении Шломо никакой жестокости, но в голубовато-зелёных глазах Вагнера мальчик видел скрытую ненависть, готовую взорваться в любой момент. Из всех поступивших ему заказов на монограммы он решил первую сделать для Вагнера.
Это было правильным решением. 31-летний австриец Вагнер был близок со Штанглем, тоже австрийцем, был его правой рукой и отвечал за встречу прибывающих эшелонов. Он отбирал из привезенных евреев тех, кого можно было использовать для определённых работ, и потом следил за ними. Но едва Шломо начал делать монограмму для Вагнера, к нему явился другой обершарфюрер СС, Курт Болендер, в сопровождении злобной собаки Барри.
«Ты должен кое-что сделать для меня, — потребовал Болендер. — Я хочу украсить рукоятку моего кнута». Нацист положил перед Шломо столько золота, что из него можно было сделать всю рукоятку. «А на торце рукоятки должна быть золотая монета. Пришли ко мне завтра одного из своих помощников. Я буду около тех ворот, которые ведут в душевые».
Весь день до поздней ночи при свете керосиновой лампы Шломо работал над монограммой для Вагнера. Он боялся, что из-за усталости может что-то испортить, но ещё больше боялся оказаться между Вагнером и Болендером, каждый из которых внушал ему страх.
На следующий день, это был четвёртый день Шломо в Собиборе, эшелон из Замоса, находящегося в 50 километрах от Собибора, привёз 5000 евреев. Шломо несколько раз видел из окна длинные колонны проходящих через ворота узников, пока паровоз утаскивал из тупика первые 10 товарных вагонов и заменял их следующими. Но маленький ювелир был так занят монограммой Вагнера, что ему некогда было думать о тех женщинах и детях, которых уводили с платформы. Только когда пистолетный выстрел или особо отчаянный крик ребёнка достигал его слуха, его обжигала мысль о матери и сестре Рике.
После обеда Шломо послал своего 13-летнего племянника Янкуса взять у Болендера золотую монету. Он закончил монограмму Вагнера и начал делать рисунок украшения для рукоятки кнута Болендера. Когда Янкус не вернулся через полчаса, Шломо стал нервничать. Может быть, он не сумел найти нациста, подумал он. Может быть, он занят и велел Янкусу подождать? А может быть, он послал его чистить двор?
Дверь барака заскрипела и медленно отворилась. В проёме стоял Янкус с расширенными от ужаса глазами. Он дрожал и совсем не мог говорить.
«Что с тобой? — закричал Шломо. — Что случилось? Тебя побили? Ты нашёл Болендера? Ты что-то видел? Что? Что? Что?»
Янкус пытался ответить, но из его горла раздавались только хрипы. Шломо и Нойет, старший в семье, отвели его на койку. Они, как могли, успокоили Янкуса и уверили его, что всё будет хорошо, что они будут рядом, а ему лучше всего постараться уснуть. Сон мальчика прерывался частыми криками и рыданиями. 13-летний брат Шломо Мозес, который сидел около Янкуса на кровати, смотрел на него и тоже плакал. Только наутро, когда Янкус пришёл в себя настолько что мог разговаривать, Шломо сумел заставить его, хотя бы по кускам, рассказать о том, что он видел.
Все немцы и украинцы обычно находились на площадке перед загадочными воротами, поэтому вначале Янкус пошёл туда. Перед воротами стояла длинная колонна одних мужчин. Не найдя Болендера среди охранников, Янкус открыл ворота и попал в длинный коридор, стены которого были обвешаны сосновыми ветками. В конце коридора он увидел украинца с маузером. По мере того как Янкус подходил к нему, он стал всё явственнее слышать крики, раздававшиеся из-за двери, возле которой стоял украинец. Янкус сказал охраннику, что ему приказал придти сюда обершарфюрер Болендер. Украинец злобно усмехнулся, открыл дверь и с такой силой швырнул туда мальчика, что он упал лицом на землю.
Когда он сумел подняться на колени, он замер от ужаса. В загоне, куда бросил его охранник, находилось от 300 до 400 женщин и детей. Почти все были уже голыми, а тех, кто не хотел раздеваться, украинцы и нацисты избивали прикладами, срывая с них одежду. Периодически слышались выстрелы. Женские крики «Не надо!», «Мой ребёнок!», «Моё дитя!» перемежались окриками: «Быстрей! Быстрей! Раздевайся! Снимай всё!». Совсем маленьких детей, которые ещё плохо могли ходить, нацисты отрывали от матерей, хватали их за ноги, разбивали им головы о доски ограды и скидывали их в кучу. В центре этого ужаса на небольшом постаменте стоял высокий красивый обершарфюрер Болендер. Он выкрикивал приказы и своим длинным кнутом хлестал тех несчастных, до которых мог дотянуться. К счастью, он увидел Янкуса до того как его заметил кто-либо из нацистов, и приказал ему подойти поближе. Янкусу хотелось закрыть глаза и заткнуть уши, но он не посмел ослушаться.
«Вот!», — сказал Болендер, подавая Янкусу американскую 20-долларовую золотую монету. — Никогда не смей приходить в эту часть лагеря сразу после того как пришёл эшелон. Ты понял? Никогда! И не смей никому рассказывать о том, что ты здесь видел! Ясно?» Янкус был настолько испуган, что не мог даже кивнуть.
«Вывести его отсюда!», — рявкнул Болендер.
Вначале Шломо не поверил рассказу племянника. Да, Янкус видел что-то такое, что его так сильно потрясло. И, наверное, воображение нарисовало в его мозгу нечто более страшное, чем было на самом деле. Но когда мальчик перестал плакать и дрожать, а Шломо снова и снова расспрашивал его обо всех подробностях в надежде заметить какие-нибудь несоответствия или различия, маленький ювелир понял, что всё рассказанное племянником было чистой правдой.
Теперь Шломо должен был признаться самому себе в своей ошибке. Его страстное желание жить, уцелеть, увидеть ещё один восход солнца было таким сильным, что лишило его возможности рассуждать здраво, не увидеть правды и поверить лжи. Он поверил успокаивающим словам Штангля «рабочий лагерь, душевые, не волнуйся, скоро будешь с родителями», потому что он нуждался в этих словах, потому что хотел их услышать. Рассказ Янкуса, вернувший его к реальности, обжёг его как калёным железом: почему немцы могут разбивать детские головы о доски забора?
У Шломо не было ответа на этот вопрос. Он чувствовал себя мухой, попавшей в дьявольскую паутину нацистской лжи. Он знал только одну половину правды и незнание другой половины — что произошло с женщинами и детьми, оставшимися в загоне перед душевыми — казалось ещё более устрашающим чем вся правда, неважно, какой ужасной она могла оказаться.
Вагнер не дал маленькому ювелиру времени разобраться в своих чувствах. Вечером он ввалился в барак и забрал монограмму, не выразив при этом ни восторга, ни недовольства. «Больше ничего и никому! Никакой работы без моего разрешения, — пригрозил он Шломо. — Твой хозяин я. И никто другой. Слушай только меня или очень пожалеешь».
Шломо так боялся этого гиганта, что едва мог говорить. Он представил себе этого нациста, избивающего кнутом голых женщин и разбивающего детские головки. «Но другие побьют меня, если…» «Скажи им: «Вагнер!» И всё!» Он повернулся, сжимая в кулаке монограмму, и распахнул ногой дверь барака.
Опасения Шломо начали сбываться. Он действительно оказался между несколькими соперничающими нацистами и не знал теперь, как ему поступать. Если он не станет делать те кольца и украшения, которые будут заказывать другие эсэсовцы, какова будет их реакция? Они его изобьют или сразу убьют? А если он выполнит их заказы, Вагнер заставит его «пожалеть» об этом. У него было ощущение, что обершарфюрер поставил его в середину минного поля, и он не знал, в какую сторону ему лучше повернуть. Единственное, на что он мог надеяться — это на свой инстинкт и на то, что, может быть, ему улыбнется удача.
Едва Вагнер захлопнул за собой дверь, как в барак явился Курт Болендер получить свой кнут. Он смутил Шломо ещё больше. «Здорово! Просто прекрасно! — сказал он, ощупав золотую эмблему и проверив, хорошо ли ювелир закрепил в рукоятке золотую монету. — Ты настоящий художник! Эту работу можно представлять на выставку».
На следующий день Вагнер разрешил возникшую перед Шломо дилемму. «Я говорил с комендантом, — начал он. — Кольцо для каждого офицера СС». Он уселся за стол напротив Шломо и объяснил ему, что хочет оберштурмфюрер Штангль. Кольца должны быть серебряными с двумя золотыми буквами «У». Одной обычной, она символизирует жизнь, а другой перевёрнутой вверх ногами, что, по нацистской символике, означает смерть. Все офицеры по очереди зайдут к Шломо, чтобы он снял размеры и не перепутал. А вечером Вагнер принесёт ему столько золота и серебра, сколько потребуется.
Шломо сделал доску и вбил в неё 20 гвоздей, на которые повесил размеры, а на отдельном листке написал имена всех заказчиков. Теперь он был спокоен. Он знал, что ему гарантирована жизнь по крайней мере до тех пор, пока он не сделает эти 20 колец и кроме того он познакомится с каждым офицером СС лично. Если он хочет уцелеть, очень важно хорошо знать своих врагов.
В один из следующих дней, когда Шломо работал над кольцами, Вагнер влетел в барак и потребовал от рисовальщиков Херсцеля и Моника вывески, которые он им заказывал. Они сказали, что вывески ещё не готовы, потому что он не установил им срока и не предупредил, когда он зайдёт за ними. Реакция Вагнера была мгновенной. Одним ударом он выбил у Херсцеля два зуба, а когда тот упал на пол, несколько раз изо всех сил ударил его ногой. Потом он принялся избивать Моника. Когда и он упал на пол, Вагнер поднял их обоих как котят, за шивороты и, ударив рисовальщиков головами друг о друга, выбросил их во двор.
Шломо видел этот жестокий урок, но не осмелился произнести ни слова. После того как Вагнер ушёл, ювелир и его родственники втащили рисовальщиков в барак, уложили их на постели и постарались облегчить их боль мокрыми холодными тряпками. Их глаза и рты были распухшими, но все кости остались целыми. На следующее утро, с трудом открыв глаза хотя бы настолько, чтобы видеть кисточки, они принялись за работу с таким рвением, какого Шломо раньше не видел. Это избиение, хотя оно длилось не более трёх минут, подтвердило у Шломо его мнение о Вагнере. За внешне спокойным лицом скрывалась ярость, которая могла выплеснуться в любой момент и по любой причине. Как Шломо и опасался, Вагнер был непредсказуемым, и это делало его ещё более опасным.
Вторая неделя жизни в Собиборе шла уже по установившемуся порядку, и это хоть немного успокаивало Шломо. Он продолжал делать кольца для эсэсовцев, нацисты требовали дополнительные кольца и украшения, а когда Шломо отвечал, что не может сделать их без разрешения обершарфюрера Вагнера, они ворчали, ругались и угрожали. И эшелоны продолжали приходить, иногда по 2 или 3 в день. Женщины налево, мужчины направо. Женщины и дети первыми заходили в ворота. После того как уходили мужчины, специальная команда выходила чистить двор от оставленных евреями вещей. Потом следующий эшелон.
В голове у Шломо копилось всё больше и больше вопросов. Куда девают нацисты чистую одежду тех тысяч евреев, которые уходят в душевые? Почему только евреев привозят на работу в Собибор? Почему нацисты так жестоко избивают женщин, если хотят, чтобы они потом работали? Почему нацисты привозят евреев именно сюда, почти к русской границе, когда они уже давно оккупировали всю Польшу? Почему он не может увидеть отца, мать и сестру?
Шломо второй раз спросил об этом оберштурмфюрера Штангля, когда тот опять пришёл в барак. И комендант снова ответил ему: «Не беспокойся. Они в гораздо лучшем месте. У них есть все, что им нужно. И ты скоро к ним присоединишься. Обещаю». Шломо пытался отогнать мучившие его вопросы, сосредоточиться только на своей работе и думать только о том, как ублажить нацистов. Он боялся, что поиски ответов на эти вопросы могут лишить его рассудка, отнять у него последнюю надежду и привести к ошибке в работе.
В конце мая Шломо познакомился с одним охранником украинцем. Молодой парень около 20 лет, он видимо получил какое-то образование, потому что хорошо говорил по-немецки. Он был фольксдойче, т. е. украинец немецкого происхождения. После вторжения в Россию в июне 1941 года немцы завербовали на службу около 250 000 эстонцев, латышей, литовцев и украинцев. Поскольку они не доверяли им полностью, они посылали их на вспомогательные работы, чаще всего в полицию. Одной из этих работ была охрана лагерей, находившихся под контролем СС. Большинство украинцев ненавидело немцев, и нацисты знали это. Но они также не любили поляков, которые после первой мировой войны забрали часть Украины. Они не любили русских, которые обрекли их на голод и нищету после революции, и евреев, которых они притесняли со Средних веков. И немцы знали это тоже. И украинцы, большей частью бедные необразованные крестьяне, охотно шли помогать нацистам. А лагерь был весьма безопасным местом, чтобы отсидеться здесь во время войны.
Молодой парень в чёрной рубашке стоял у дверей барака и не решался войти. Очевидно, ему уже запрещали подходить к ювелиру, но он, всё же, решил рискнуть и нарушить этот запрет. «У меня есть записка для тебя от твоего друга Ави». Он протянул Шломо листок бумаги. Мальчик испугался. Может, это ловушка? Разве Вагнер не предупреждал его об украинцах?
Чернорубашечник видимо почувствовал страх Шломо и, чтобы успокоить его, сказал: «Меня зовут Клятт. Ави уже дал мне золото. Но мне нужно ещё». Зная жадность украинцев и снедаемый любопытством, Шломо принял записку. «Я дам тебе золото завтра», — сказал он.
Записка жгла его карман, но он не решался открыть её, потому что Вагнер, Болендер или Штангль могли зайти в любой момент. Время от времени он трогал её, и шуршание бумаги внушало ему надежду. Значит, евреи есть и там, за загадочными воротами. Может быть, Ави знает что-нибудь о его родителях и о Рике. Может быть, они даже просили его написать эту записку.
Поздно вечером, когда Мозес, Янкус и Нойет встали настороже около окон и дверей, Шломо зажёг керосиновую лампу и попытался разобрать торопливо написанные строчки. Почерк был таким неразборчивым, что он смог прочесть только две фразы: «Ни одного живого… Читай Каддиш». Шломо был настолько оглушён, что даже не мог заплакать. Он не понимал этой записки. О ком он должен читать Каддиш? О матери? Об отце? О Рике? А что стало со всеми остальными евреями из Ополе? О них тоже Каддиш? В его мозгу стоял крик Ави: «Ни одного живого… Ни одного живого… Ни одного живого…»
Пока Нойет читал Каддиш, Шломо снова и снова повторял про себя первую строчку молитвы: «Велико и всемогуще имя господне…» Мальчики повернулись лицом на восток, в сторону своего города и, произнося древние слова, пытались ухватиться за ниточку надежды, моля бога о понимании.
Мозес и Янкус лежали в своих койках и рыдали. Нойет и оба рисовальщика молчали. Шломо терзали эмоции. Слёзы стояли в глазах, но не капали. Крики из глубины души умирали, не успев вырваться наружу. Ненависть наваливалась на него, подавляя все чувства печали, боли и любви. Вместо них образовалась пустота.
Под утро, когда стало светать, в душе мальчика произошёл перелом. Родилось новое желание жить и уцелеть для того чтобы отомстить за родителей и Рику и, если потребуется, убить тех, кто лишил их жизни. Он не мог понять и объяснить это новое чувство. И ему было ясно: он должен продолжать притворяться спокойным, чтобы не дать нацистам заподозрить, что теперь он знает страшный секрет Собибора.