Шломо родился в городке Пулавы, на реке Висле, в 80 километрах к северу от Собибора. В истории его семьи не было ничего необычного.
Местечко было полностью изолировано от окружающей его общины поляков-католиков. Все мужчины носили лапсердаки, у женщин головы были укрыты платками. Евреи женились на еврейках и продавали свои хлеб и мясо в основном другим евреям, их дети играли с еврейскими детьми и посещали еврейские школы.
Уроки и домашние задания были для Шломо очень скучным занятием. С самого раннего детства он интересовался ювелирным делом. Если ему удавалось улизнуть от пристального внимания отца, он убегал в мастерскую Герцла, самого известного ювелира в Пулавах, и сидя на скамейке, часами мог наблюдать за его работой. В 10 лет он заключил с отцом соглашение. Если отец разрешит ему работать помощником у Герцла, он будет лучше учиться в школе. К 12 годам Шломо уже стал квалифицированным ювелиром.
Когда немцы вторглись в Польшу в сентябре 1939 года, Шломо умолял своих родителей бежать в Россию, где, как он слышал, к евреям относятся лучше. Но они отказались. А что будет с домом? Кто будет следить за ним? И семейный бизнес, как можно его бросить?
Отчаявшись убедить родителей, Шломо собрал в рюкзак свою одежду и инструменты и сел в поезд, уходивший на восток. Ему было 13 лет.
Шломо выдавал себя за арийца, потому что сразу после вторжения немцы запретили евреям передвигаться по стране без специального разрешения. Но ехавшие в вагоне поляки признали в нём еврея, и на первой же станции немцы сняли его с поезда. Шломо потребовалось несколько недель, чтобы пешком и на попутных машинах добраться до реки Буг, где проходила граница между Россией и Польшей, и перебраться на русскую сторону. Еврейский ювелир в первом же городке взял его на работу. У Шломо был стол и кров, а самое главное — он был свободен.
Но к концу зимы он стал сильно скучать по дому, где остались родители, брат и сестра. Русские поймали его, когда он опять пытался пересечь Буг, на этот раз в сторону Польши. Несколько часов его допрашивали, потом разрешили вернуться. Если этот маленький сумасшедший еврей хочет жить под немцами, пусть это будет его проблемой. Едва добравшись до железнодорожной станции, Шломо сел в поезд и, как ему казалось, ничем не отличался от сидевших рядом поляков. Но едва поезд тронулся, как один из пассажиров закричал: «Еврей! Еврей!».
На ближайшей станции его передали в гестапо. «Ты еврей?», — спросил его следователь. «Да», — ответил Шломо. Он не собирался отказываться от своего происхождения и не знал, что к этому времени немцы уже велели всем евреям носить повязки с жёлтой звездой.
Немец вывел его на покрытый снегом двор и велел снять ботинки. «Стой здесь и жди, когда я вернусь», — сказал он и закрыл за собой дверь на замок.
Шломо понимал, что без обуви на снегу он может отморозить и потерять ноги, поэтому через несколько минут он начал бегать по двору, чтобы хоть как-то согреться. Скоро пот стал заливать ему глаза. Гестаповец вернулся через полчаса и отпустил Шломо, пригрозив ему, что если его ещё раз задержат без жёлтой звезды, он так легко не отделается.
Приютивший мальчика еврейский портной отогрел его, растёр ему ноги водкой и накормил. Шломо провёл у него неделю, пока не пришёл в себя и снова смог ходить. За это время он узнал, что немцы выгнали всех евреев из Пулав и теперь его семья живёт в Волвонице, где немцы устроили гетто.
Первым человеком, кого он там увидел, была его мать, стиравшая бельё перед какой-то старой избой. Как будто услышав его шаги по снегу, она обернулась и закричала: «Мой сын! Мой сын!» Слёзы заливали её лицо.
Шломо был так счастлив снова находиться среди своих родных, что без устали обнимал и целовал мать и сестру. Они считали, что уже никогда не увидят его и, поскольку обстоятельства становились всё хуже и хуже, говорили друг другу: «По крайней мере, Шломо избежал нашей участи». Теперь они не могли поверить, что он пожертвовал своей свободой, чтобы снова вернуться к ним, в крохотную 9-метровую избу с протекающей крышей и щелями в стенах, которые они затыкали бумагой, с разваливающейся печкой, для которой они могли найти только мокрые ветки или опилки.
Шломо говорил им, что будучи в России, он думал только о них, что любовь и тяга к семье заставили его вернуться и что теперь он никогда, никогда их не оставит. Что разлучить их сможет только смерть.
В конце зимы 1940–1941 года положение с продуктами в Волвнице стало настолько тяжёлым, что Шломо и его отец решили рискнуть: сняли свои повязки с жёлтой звездой и выбрались из гетто, чтобы достать немного еды. Но поляк, к которому они обратились, за килограмм сахара сдал их в гестапо, и их бросили в тюрьму. Теперь Шломо уже знал, что нацисты убивают тех евреев, кто передвигается по стране без разрешения и без жёлтой звезды. Он сказал отцу, что если они не убегут из тюрьмы, их убьют. «Если не завтра, то послезавтра или на следующий день», — убеждал он отца.
Вначале отец не хотел верить, что немцы могут быть такими жестокими. «Они подержат нас несколько дней, чтобы напугать и отпустят», — уверял он сына. «Я видел больше немцев, чем ты, отец, — отвечал Шломо. — Мы не можем рисковать. Мы должны думать о нашей семье».
В конце концов, отец согласился. На следующий день, когда заключённых построили чтобы вести на работу, Шломо и отец стали в самый конец колонны. Улучив момент, когда немец отвернулся, они убежали.
По возвращении в Волвницу Шломо стал главным кормильцем в семье. Он стал делать ювелирные изделия для немецких солдат — кольца из серебряных вилок и браслеты из того золота, что удавалось достать. Кое-как семья существовала, надеясь, что жизнь изменится к лучшему.
Но вдруг, без всякого предупреждения, немцы перевели половину обитателей гетто Волвницы в другое, совсем крошечное закрытое гетто около синагоги. Каждую ночь или рано утром немцы забирали оттуда мужчин и уводили их на работу на ближайшие фабрики или фермы. К вечеру с этих работ возвращались далеко не все.
Семья была в таком отчаянном положении, что осенью 1941 года Шломо сбежал из гетто и добрался до родственников в западной Польше. К этому времени уже действовало постановление, что любой еврей без документов и без жёлтой звезды мог быть убит на месте. Тётка Шломо накормила его и предложила какое-то время пожить у них, где было более безопасно. Но он сказал ей, что обещал своей семье никогда не оставлять её и что должен вернуться. Холодной осенней ночью ему удалось снова проникнуть в гетто с несколькими золотыми монетами в кармане и буханкой хлеба под рубашкой.
Когда все деньги и продукты закончились, отец Шломо снял повязку с жёлтой звездой, повесил на плечо котомку и стал ходить из одной деревни в другую, выпрашивая у католиков милостыню во имя Иисуса. То, что ему приходилось выдавать себя за христианина, вызывало у гордого еврея такое чувство стыда, что вечерами он сидел в синагоге и горько плакал, не в силах есть капустные листья и чёрствый хлеб, которые ему иногда удавалось приносить домой.
Однажды назначенный немцами совет гетто, юденрат, послал Шломо и ещё 19 подростков собрать с поля последнюю картошку и свёклу. Шломо не упустил подвернувшейся возможности. Сопровождавший колонну пожилой немецкий унтер-офицер казался приличным человеком. По крайней мере, он никого не бил, время от времени давал евреям отдохнуть и следил за тем, чтобы их кормили. Шломо сказал ему, что он ювелир и в благодарность за его доброту хотел бы сделать кольцо для него или браслет для жены, но для этого ему надо вернуться домой за инструментами. Старый солдат не поверил, что 14-летний мальчик может быть ювелиром и решил, что Шломо придумал это чтобы попытаться убежать. Но Шломо продолжал уверять его, и, в конце концов, немец отправил его домой вместе с охранником.
Когда он вернулся, унтер-офицер распорядился выделить ему отдельную тёплую комнату и в течение нескольких часов наблюдал, как Шломо делает заказанную ему монограмму. Когда она была готова, он остался очень доволен и стал звать мальчика по имени. Шломо почувствовал, что старый солдат не знает, что делают нацисты с польскими евреями. Он рассказал ему о своём доме в Пулавах, о родителях, о тех жутких условиях, в которых они живут сейчас, и о том, как они голодают. «Картошка и свёкла скоро сгниют на полях, а мы в гетто умираем от голода», — пожаловался он.
Старый солдат внимательно выслушал его и сказал: «Хорошо. Я устрою для тебя вагонетку картошки». Шломо не мог поверить. Килограмм да, но тонну?
«Да, целую вагонетку. Ты получишь всё, что туда влезет». Было совсем не просто контрабандой втащить в гетто вагонетку картошки, но им удалось это сделать под покровом ночи. Шломо и его семья смогли спрятать под полом своей хижины столько картошки, что им хватило её на две недели. Остальное они распределили среди наиболее нуждающихся семей.
Шломо продолжал делать ювелирные украшения для старого немца до тех пор, пока не выпал первый снег. Работа на полях прекратилась, и юденрат вернул мальчиков домой.
Голод, вши и страшные антисанитарные условия привели к тому, что в Воловнице вспыхнула эпидемия тифа. Немцы загнали всех обитателей гетто в синагогу, для того чтобы болезнь не перекинулась в город. Два еврейских доктора пытались сделать всё, что они могли, а юденрат сумел собрать денег, чтобы на чёрном рынке купить у поляков и немцев нужные лекарства. Большинство пожилых людей гетто не вынесли этой болезни и скончались. Шломо, его брат и сестра тоже были больны, но молодость помогла им остаться в живых.
Весной 1942 года, едва гетто оправилось от эпидемии тифа, на него свалилась новая беда. Был убит немецкий офицер, ответственный за набор поляков для работы на фабриках в Германии, и нацисты обвинили в этом евреев. В отместку весь юденрат был расстрелян прямо на городской площади, а всем евреям было приказано собраться для «переселения». Впервые большинство воловицких евреев, включая Шломо, увидели, как хладнокровно немцы убивают обитателей гетто. Страх охватил остававшихся в нём 400 семей. Всем было очевидно, что евреи не имели никакого отношения к убийству офицера, который набирал неевреев для немецких фабрик. За что же они убили весь юденрат? И что означало это «переселение»?
Толпу измождённых евреев, у которых не было сил сопротивляться, прикладами выгнали из синагоги и нескольких близлежащих домов и пешком погнали в город Ополе в 50 километрах от Волновиц.
Здесь они поняли, что их прежнее гетто было ещё детским садом. Гетто Ополе было огороженным колючей проволокой пространством для более чем 4000 евреев. В синагоге, в школе, в любом из домов с трудом можно было найти место, чтобы прилечь или даже сесть. Шломо думал, что в свои 14 лет уже успел повидать в жизни всё, но та моральная деградация, до которой война, нищета и страх довели некоторых евреев, шокировала его. В Ополе кроме юденрата нацисты сделали ещё и еврейскую полицию гетто. Обе эти группы были совершенно коррумпированными и за золото продавали продукты и документы на право работы вне гетто. Этих негодяев было не так много, но они держали всех обитателей гетто за горло.
Теперь каждый был только сам за себя в борьбе за то чтобы прожить ещё один лишний день. Евреи говорили друг другу: Ополе это уже дно, что ничего не может быть хуже, что если они переживут это, они смогут вынести всё что угодно. Люди умирали на улицах. Их раздетые догола трупы хоронили в общих могилах за пределами гетто.
Шломо и здесь сообразил, как спасти себя и свою семью. Через несколько дней он уже стал делать фирменные пряжки на ремни для членов еврейской полиции. От них же он получал заказы на изготовление колец, которые можно было обменять у эсэсовцев на продукты. Шломо даже настолько осмелел, что потребовал у еврейского дантиста разрешить ему использовать его кабинет для того, чтобы быстрее расплавлять золото, и добился своего.
Через месяц после того как семья Шломо оказалась в Ополе, гетто подверглось первому налёту немцев. В первых числах мая эсэсовцы стали выгонять людей на улицы, объявляя им, что будет новое «переселение». Никто не знал, чего следует ожидать на этот раз. Одни надеялись на перемену к лучшему, потому что невозможно было представить что-то более страшное, чем гетто, где их держали. Другие, в том числе и Шломо, подозревали новую ловушку. Разве любое мероприятие эсэсовцев не приводило к ухудшению их положения? Шломо убедил свою семью спрятаться. Когда немецкий солдат нашёл их, он откупился от него золотым кольцом, и эсэсовец разрешил им остаться.
Немцы увели из гетто 2000 евреев. Целую неделю люди ждали от них каких-нибудь известий, но в гетто не проникали даже слухи. А 10 мая, во время второго налёта, нацисты вывезли из гетто всех оставшихся евреев. Их собрали на городской площади, посадили стариков, больных и детей на подводы, а остальных построили в колонну по четыре и повели на северо-восток. Когда последние из них покидали площадь, они услышали за спиной выстрелы. Обернувшись, они увидели, как эсэсовцы расстреливают весь состав юденрата и членов еврейской полиции.
Шломо вместе со своими братьями шёл в головной части колонны. Ехавшие рядом на велосипедах немцы подгоняли измождённых евреев ругательствами и ударами кнутов. Периодически были слышны выстрелы. По колонне поползли слухи: «Они расстреливают тех, кто уже не может идти. Не отставайте».
Старый еврей, шедший впереди Шломо, стал замедлять шаги, спотыкаться и даже останавливаться, чтобы перевести дыхание. Один из велосипедистов вытащил его на колонны и швырнул лицом на землю. Потом достал пистолет, выстрелил старику в шею и, не оглянувшись, поехал дальше, как будто просто прихлопнул муху. Шломо инстинктивно прибавил шагу.
В полдень колонна остановилась. Немцам привезли обед, евреи продолжали стоять на дороге. После обеда эсэсовцы стали развлекаться. Они увели в лес несколько подвод со стариками и детьми. Стоявшие на дороге слышали доносившиеся оттуда крики, потом выстрелы, потом тишина. Колонну охватил ужас. Что происходит? Куда их ведут? Люди, ещё остававшиеся на подводах, рыдали. Некоторые безмолвно обращали свои лица к небу, как будто бы прося бога о милосердии. Но на этом развлечения не кончились. Нацисты стали ходить вдоль колонны, выбирая наиболее хорошо одетых мужчин и женщин. Потом всех отобранных расстреляли и тут же стали продавать их одежду с аукциона собравшимся поглазеть на эту забаву полякам. Тому, кто предлагал наиболее высокую цену, разрешалось содрать одежду с убитого. Голые трупы евреев оставались лежать на солнце.
Когда немцы отдохнули, колонна двинулась дальше. Вдоль дороги Шломо видел сотни поляков, подъехавших на лошадях или пришедших с полей прямо с лопатами в руках, чтобы увидеть любопытное зрелище. Одни смотрели с удивлением, другие даже смеялись. К вечеру евреев загнали в загороженный колючей проволокой участок около железнодорожной станции Належов.
Люди отчаянно искали своих близких. Они обнимались и целовались, найдя своих родителей, или горько плакали, узнав, что сын или сестра были убиты во время этого марша. Шломо повезло, вся его семья в тот день уцелела. Поляки Належова приходили к станции и давали евреям бутылки с водой в обмен на золото или драгоценности. Колючая проволока вибрировала от этой торговли. А евреи, которые не принимали в ней участия, читали Кадиш, молитву о мёртвых.
Это был самый страшный день в жизни Шломо. Но теперь должно стать лучше, уверял он себя. Раз их привели к вокзалу, значит, куда-то повезут. Возможно, в рабочий лагерь. Наверное, именно поэтому они убили стариков, больных и детей. Им нужны только те, кто может работать. Хотя эта мысль была ужасна, но он и его родные ещё достаточно крепкие. Они должны выжить. Он был уверен в этом. Он лёг рядом с родителями и, успокоенный близостью с ними, стал ждать утра.
Нацисты подняли евреев Ополе ещё до рассвета и стали заталкивать их в товарные вагоны. Это была страшная картина. Дети, потерявшие в толпе руку или юбку матери, за которую они держались, отчаянно кричали. Некоторые из них были затоптаны насмерть толпой подгоняемых прикладами евреев. Такая же участь постигла тех, кто слишком ослабел от голода, жажды и изнурительного марша. Из тех, кто забрался в вагоны, некоторые чувствовали, что стоят не на полу, а на чьём-то теле, но у них не было места подвинуться.
После того как 2000 евреев были упакованы в десяток товарных вагонов, паровоз издал гудок, как будто поезд отправлялся на курорт Балтийского моря, и состав тронулся. От толчков прижатые друг к другу люди одновременно качались, как вода в бочке, и были вынуждены справлять свои нужды прямо там, где стояли. Те, кто был около стен, пытались оторвать хоть кусочек доски, чтобы получить глоток свежего воздуха, но ехавшие на крышах украинские охранники стреляли по любой высунувшейся из щели руке или пальцу. Шломо и его семья попали в один угол вагона. Если мы будем держаться вместе, мы выживем, уверял он себя. И под ритмичный стук колес он повторял: «Держаться вместе, держаться вместе, не разлучаться».
За время путешествия поезд сделал две остановки, в Люблине и в Хелмне. Евреи надеялись, что сейчас двери откроются, хотя и очень опасались того что их ждёт после этого. Они молились, проклинали, впадали в прострацию. Через какое-то время паровоз снова гудел, и ритмичный стук колёс возобновлялся.
К вечеру поезд опять встал. Но в отличие от предыдущих остановок он почему-то сразу стал двигаться назад, пока не остановился окончательно. Шломо напрягал слух чтобы различить лай деревенских собак или окрики немцев. Напряжение этого дня достигло предела, и все глаза смотрели на дверь.
Наконец раздался лязг замка, и она поползла в сторону. Весенний воздух ворвался в вагон и вскружил Шломо голову. Он прищурился, чтобы привыкнуть к солнечному свету, и увидел на перроне десяток эсэсовцев и столько же украинских охранников. На груди автоматы, в кобурах пистолеты, в руках кнуты и дубинки. «Выходи, — начали они кричать. — Быстро! Быстро!»
Среди наблюдавших за охваченными паникой людьми особо выделялся один, иногда постреливавший в воздух нацист. Он был одет в безукоризненно отглаженные серые брюки и белый китель. Казалось, что его только что оторвали от званого ужина, чтобы встретить этих евреев, и он мечтает как можно скорее вернуться обратно, пока не стало холодно.
Шломо приехал в Собибор. Стоя на платформе он искал глазами мать, отца и сестру, с которыми его разъединила толпа и думал о том что ничего не может быть хуже, чем это путешествие в товарном вагоне. Абсолютно ничего.