Когда я первый раз встретился с Эстер Тернер-Рааб, она плакала. Это было на Международной Конференции по Освобождению, которая проходила под эгидой Совета Памяти Холокоста в помещении госдепартамента в октябре 1981 года. Эстер была членом комитета, обсуждающего восстания. Когда она начала рассказывать о Собиборе, её голос задрожал, и она не смогла сдержать эмоций.
Эта конференция была необычной по ряду причин. Одной из них было то, что страны коммунистического блока прислали на неё делегатов-военных, которые, будучи солдатами, в конце войны освобождали лагеря. Русские и чешские делегаты подробно рассказывали о том, как выглядели эти лагеря и их узники на момент освобождения, но ни один из них не упомянул слово «еврей». Если бы я не знал, что в Холокосте погибло шесть миллионов евреев, я бы считал, что все узники лагерей были только поляками, чехами или русскими. Поскольку я не посещал все заседания конференции, я решил сверить мои наблюдения с мнением Яна Карского, во время войны бывшего курьером польского Сопротивления. Для него также было очень странно и симптоматично, что главные ораторы от коммунистических стран на конференции о Холокосте так старательно избегали слово «еврей», как будто все они были специально проинструктированы.
Во второй раз мы встретились с Эстер в её великолепном доме в городе Вайнленд штата Нью-Джерси. Хотя она согласилась на интервью, она ещё не решила, разрешит ли она мне использовать её настоящее имя. Я был удивлён и раздосадован. «Почему нет?» Я не считал правильным в документальной книге использовать вымышленные или придуманные имена. Эстер объяснила мне причину своей нерешительности.
Однажды городская газета опубликовала о ней статью. Через несколько дней Эстер получила письмо с антисемитскими ругательствами и проклятьями. После гибели своих родителей, после пережитого ада Собибора, после того, как в огне Холокоста исчезла вся община её родного города, спустя почти сорок лет снова надо было прятаться. «Кому это надо?» — спросила она меня.
Мы устроились у неё на кухне. «Здесь уютнее», — сказала Эстер. Она не горела желанием копаться в памяти и вспоминать ужасы Собибора. Но, как и Том Блатт и остальные выжившие узники, она хотела, чтобы рассказ об истории Собибора и о её личных страданиях был правдивым и точным. Особенно в этом был заинтересован её старший сын. «Тебе следует познакомиться с его библиотекой, которую он собрал о Холокосте, — сказала Эстер. — Он был одним из четверых детей выживших узников, которых показывали в телевизионном интервью в Чикаго».
Эстер нелегко давалась эта беседа. Её лицо было напряжённым, но оно смягчилось, когда она упомянула Зельду, которой ей теперь очень не хватало. Она даже улыбнулась, рассказывая мне один из связанных с ней эпизодов. «Нацисты послали нас собрать грибы за забором лагеря. Когда мы принесли их, они велели нам почистить их и отнести в подвал, где было прохладнее. Там мы увидели огромную кастрюлю с супом. Кроме нас в подвале никого не было. Мы вымыли в этой кастрюле руки, потом плевали туда, а потом, не спрашивай меня, что мы сделали ещё. И они съели это».
Эстер рассказала мне о трёх её спутниках, с которыми она прожила в амбаре Марцинюка после побега из Собибора. Её брат Идель (Джерри Тернер) ещё жив. Самуил Лерер водит такси в Нью-Йорке, а Авраам Кон живёт в Австралии. Она рассказала также, что Володя, украинский охранник, наблюдавший за ней в арсенале лагеря, сбежал из Собибора в ночь на 14 октября вместе с одной русской женщиной, которую нацисты держали как проститутку. Она встретила их обоих после освобождения в Хелме. А её близкая подруга Зельда Метц после освобождения купила фальшивые документы о том, что она не еврейка. Она проживала в соседнем с ней городке и недавно умерла.
Двое евреев из лесной бригады, которые сбежали после того, как был убит украинский охранник, — Подхлебник и Хонигмен — одно время тоже жили недалеко от Эстер. Нацисты тогда в отместку за это убили всех польских евреев лесной команды. «Зельда осуждала их до своего последнего вздоха, — сказала Эстер. — Она считала, что евреи заплатили слишком высокую цену за их спасение». Подхлебник уже умер, Хониген переехал во Флориду, и Эстер потеряла с ним связь. В отличие от Зельды, она не осуждала их за то, что они рисковали жизнями всех остальных узников Собибора, чтобы спасти свои. «Я не знаю, как бы поступила я сама на их месте».
Как и остальные выжившие узники, которых я интервьюировал, Эстер не избавилась от Собибора. «Пока Зельда была жива, — сказал она, — мы звонили друг другу каждый день и говорили об этом. А потом, когда я ложилась спать, я видела сон».
«О чём?» — спросил я.
«Чаще всего, что я бегу через лес, за мной гонятся гестаповцы и Вагнер, а я бегу слишком медленно, и вот-вот они меня догонят. Я просыпаюсь от своего крика. Я вижу детские головки, разбитые о стены вагонов, людей, которых убивают у меня на глазах. И я ничего не могу с этим поделать».
Эстер очень чётко классифицировала причины, которые помогли ей уцелеть. Больше всего она была благодарна своему двоюродному брату, Леону Фельдгендлеру. Она говорила о нём с гордостью. «Он чувствовал ответственность за других. Редкие люди могут обладать этим, когда на волоске висит их собственная жизнь. Он никогда не думал о побеге только для того, чтобы спастись самому. Он чувствовал ответственность за всех нас — как отец. Ты мог поругаться с кем угодно в лагере, но не с Леоном. Ты слушал его, когда он говорил. И ты успокаивался. Он помог многим из нас справиться с окружающим».
Другой важной причиной она считала то, что Густава Вагнера не было в лагере 14 октября. «Он бы унюхал побег как собака, — сказала она. — Он был самый жестокий и самый проницательный из всех гитлеровцев. Он мог даже догадаться, о чём ты думаешь». Она помолчала немного и вспомнила один связанный с Вагнером эпизод. «Однажды он дал мне пару конфеток. Наверное до конца жизни это мучило его совесть, что он дал еврейке конфеты», — сказала она с улыбкой.
Ей также помогла выжить непоколебимая вера в Бога. В отличие от Тома и Шломо, Эстер продолжала оставаться ортодоксальной еврейкой. Она и её муж владели бизнесом по производству кошерной еды. Когда Эстер звонила моему издателю, давая согласие на это интервью, она сказала ему: «Только попросите его не звонить мне в наши праздники».
Бог был для Эстер её спасением. «Я видела, как очень много неверующих падали духом и погибали, — сказала она. — Я всегда верила, не спрашивай меня почему. Это помогало мне. В том ужасе тебе нужно было за что-то держаться, надеяться. Я думаю, что религия давала мне эту надежду».
«После Собибора многие перестали верить в бога, — сказал я. — Они не могут понять, как он мог разрешить убийство этих невинных людей. Тебя не беспокоят такие мысли?»
«Если ты религиозный, ты не должен задавать себе эти вопросы, — сказала Эстер. — Что плохого сделал мой отец? Или моя мать? Что плохого сделали все убитые нацистами дети? Я не могу на это ответить. Но если ты веришь, ты не должен об этом спрашивать».
О восстании она вспоминала с гордостью. «Мы считали, что у нас нет шансов выбраться оттуда. Но, по крайней мере мы попытаемся, мы не будем стадом идущих на бойню овец. Даже если мы убьём хоть одного нациста, эта попытка не будет напрасной. Ведь мы все были приговорены к смерти. Так почему не попытаться? А если восстанием мы закроем этот лагерь, это будет долгом памяти тем, кого убили здесь до нас».
«Была ли твоя ненависть к нацистам настолько сильной, что ты могла бы рискнуть своей собственной жизнью, чтобы убить хотя бы одного из них?»
«Да. Я ощущала невероятную ненависть и жажду отомстить. Я не могла понять, как может человек совершать то, что они делали. Неужели они не думали о своих собственных жёнах и детях, когда убивали нас?» Ненависть звучала в её голосе даже сейчас. «Разве это были люди?»
Когда она рассказывала мне о своей личной истории — о встрече с братом, и о времени, проведённом в амбаре Марцинюков — она считала это удачей и чудом. «Я всегда думала, что сон, который я видела накануне побега, когда мама сказала мне куда идти, спас мне жизнь».
Говоря о поляках, Эстер не находила для них добрых слов. «После того как пришли русские, — сказала она с горечью, — мы всё равно вынуждены были прятаться и убегать, потому что они были ненамного лучше немцев». Эстер ездила в Польшу в 1977 году навестить Марцинюков и снова посмотреть на Собибор. Стефан уже умер, но его жена и дети были живы. Эстер поддерживала с ними связь все эти годы и помогала им материально, потому что во время войны они потеряли почти всё своё имущество. Она привезла домой серию рисунков, которые сделал для неё один из сыновей Стефана. На них был амбар, где они вчетвером жили долгое время, и прятавшие потайные ходы стоги сена.
«Все дети Стефана получили хорошее образование, — сказала Эстер. — Но я сильно спорила с ними по вопросу об антисемитизме поляков. Почему немцы устроили все лагеря смерти именно в Польше, а не где-то в другой стране? Почему бы им не сделать их в самой Германии, посередине между Польшей и Голландией?.. Но они защищали поляков». Эстер снегодованием повела головой. «Они никогда не смогут меня понять». И после некоторой паузы: «Я надеюсь, ты не поляк, правда?». На этот разона рассмеялась искренне.
Она рассказала мне, что в 1977 году не смогла попасть в Собибор. «Я заболела, у меня была высокая температура, и я подумала, что вид колючей проволоки, сторожевых вышек и бараков только ухудшит моё состояние. В следующий раз я сначала поеду в Собибор. Я чувствую, что должна увидеть это ещё раз, так же как и побывать в моём родном городе Хелме. Я знаю, что там для меня ничего нет, там ничего не осталось, но я должна это доказать самой себе…»
Мы заговорили о судах над нацистскими преступниками. На многих из них Эстер выступала в качестве свидетеля. Первым был суд над Губертом Гомерски. Он получил пожизненное заключение в 1948 году, а в 1978 добился пересмотра своего дела.
«Я видела его на улице перед началом этого второго суда. И меня снова охватил страх. Я видела не человека в гражданской одежде, а гестаповца. Я даже оглянулась — не идёт ли кто-нибудь сзади, чтобы защитить его, если я на него наброшусь. А потом я почувствовала злость. Вот он, палач и изверг, свободно идёт по улице, и никого это не беспокоит». Гомерского судили ещё раз осенью 1981 года и Эстер опять предложили выступить свидетелем, но она отказалась. «Кому это нужно?» — спросила она с горечью.
Вторым был суд над Эрихом Бауэром. Немецкий суд оправдал его и выпустил на свободу. Хотя судьи знали, что он был офицером СС, у них не было доказательств, что он лично принимал участие в убийствах. Бауэра опознал на улице Самуил Лерер, и в 1950 году в Берлине его судили снова. Эстер и Лерер выступали свидетелями.
«Его жена и дочь говорили, что они не верят нашим показаниям, что они никогда не слышали от него о Собиборе. Но я видела, что они лгут. Я видела это. Он приезжал домой с чемоданами, набитыми отобранными у евреев вещами. И они наверняка спрашивали его, откуда эти наряды и драгоценности».
«Что ты чувствовала, когда давала свои показания на этом суде?» — спросил я. Бауэр получил пожизненный срок и умер в тюрьме.
«Я всё ещё боялась его. Да, я понимала, что он уже ничего не может мне сделать, но он внушал мне ужас. А потом я посмотрела внимательнее и подумала: «Боже мой, вот это ничтожество имело надо мной такую власть. И ещё я испытала удовлетворение от того, что могла отомстить ему. Я была рада, что теперь мир узнает о его злодеяниях и он будет за них наказан».
В 1965 году в Западной Германии прошли судебные процессы ещё над двенадцатью эсэсовцами из персонала Собибора. Среди них были Карл Френцель, Курт Болендер, Франц Вольф и Карл Дюбуа, который 14 октября притворился мёртвым, когда убегавшие евреи избили его палками. Болендер повесился перед вынесением приговора. Френцель получил пожизненное заключение, но впоследствии приговор был пересмотрен и теперь он на свободе. Вольф получил восемь лет, двое нацистов по четыре года тюрьмы, ещё двое по три года, а пятеро остальных были оправданы за недостатком улик. Эстер была одним из свидетелей, которые помогли оправданию пекаря Йозефа Клиера. Она не сожалела об этом. «Я даже не знаю, как он оказался в Собиборе, — сказала она мне, оправдывая своё поведение на суде. — Он не делал никому зла, и остальные нацисты издевались над ним».
Она хорошо помнила суд над Карлом Френцелем. «Самое страшное, что я видела в жизни, это как он убил маленького ребёнка. Эта картина никогда не уйдёт из моей памяти». Она рассказала суду, как работала в «Весёлой блохе» и из-за занавески видела, как он, схватив ребёнка за ноги, с размаху ударил его головой об вагон, а потом швырнул в вагонетку, перевозящую мертвецов. «Ты настоящий зверь! — кричала она в лицо Френцелю, давая свидетельские показания. — Нет никакого другого слова для того, кто мог так поступить».
Защитник Френцеля воспользовался этим эмоциональным срывом. Как хороший адвокат, он стал задавать Эстер вопросы, целью которых было запутать ее и заставить присяжных признать ее показания, не заслуживающими доверия. «Где вы видели это? В какой день? В какое время? Что вы делали в этот момент? Как далеко от вас это было? Какого цвета были занавески? В скольких сантиметрах от окна вы стояли?»
«Послушайте, — прервала его Эстер. — Я не должна отвечать вам».
«Почему?» — надеясь ещё больше взволновать её, спросил адвокат.
«Потому что я вижу, как один нацист защищает другого».
«Почему вы называете меня нацистом? Кто дал вам на это право?» — уже предчувствуя свою победу, спросил он.
«Если бы я могла сейчас надеть на вас нацистскую фуражку, — в этот момент она уже просто кипела, — я уверена, что я бы вспомнила, где я видела вас раньше».
В зале суда находилось несколько немецких студентов университета. Они видели и слышали эту полемику. Когда Эстер вечером вернулась в свой отель, она нашла букет роз и открытку от них: «Не будете ли вы так любезны ответить на несколько вопросов у нас в классе?»
«Они были такими молодыми, — вспоминала Эстер. — А когда я ответила на их вопросы, ко мне подошёл один студент и сказал: «Мой отец был нацистом, но он не сделал никому ничего плохого». «Мне не хотелось бы тебе этого говорить, — сказала я ему, — но он сделал».
Я видел, какой расстроенной и сердитой стала Эстер, рассказывая об этих процессах. «Восторжествовала ли справедливость?», — спросил я её.
«Ничуть, — ответила она, не задумавшись ни на секунду. — Они, как могли, старались дискредитировать показания свидетелей. Мы не вели никаких записей в Собиборе. Поэтому на суде были только наши слова против их слов. И они, как могли, пытались нас запутать. У меня было чувство, что они хотели бы меня посадить на скамью подсудимых».
«Это были комедии. Они просто издевались над свидетелями. Если судья был молодой, ты ещё мог надеяться на какое-то сострадание или сочувствие. Но чаще всего судьями были те, кто занимался юриспруденцией ещё до войны, и я сразу видела, что такой судья один из них».
Эстер замолчала, снова охваченная эмоциями. После короткой паузы она спокойно добавила: «Теперь они считают — никто ничего не видел, никто ничего не знает, никто не может доказать, что он там был».
Мне было бы очень трудно поверить тому, что я услышал сейчас от Эстер, если бы я не слышал те же самые рассказы от других уцелевших узников Собибора, которые свидетельствовали на процессах нацистов — подковырки, насмешки, неуважение и антисемитизм судей, ощущение, что судят тебя самого, неверие в справедливость и приговоры по одному, два, три года тюрьмы, как браконьерам за охоту во внесезонное время тем, кто убивал тысячи евреев.
«Я сохранила ту открытку, которую получила вместе с цветами», — сказала Эстер.
Я уже забыл о ней и попросил показать её.
«У вас сегодня был ужасный день, поэтому вам нужно получить хотя бы маленькое удовольствие. Эти цветы от нас».