Сколько из менее пятидесяти мужчин и женщин, бежавших из Собибора и переживших войну, ещё оставалось в живых? Где они? Согласятся ли они поведать мне свою боль? С чего мне начинать?
Первым я решил найти Томаса Блатта (Тойви). В журнале «Listener» я прочитал статью о Густаве Вагнере. Автор, публикующий материалы о нацистах, корреспондент ВВС Том Бауэр, писал, что трое из уцелевших узников Собибора живут в США. Один из них, Томас Блатт, в течение многих лет собирает воспоминания и свидетельства об этом лагере смерти и не прячется от журналистов. Если он принял у себя Бауэра, возможно, он поговорит и со мной? И если он хочет сохранить память о Собиборе, он, наверное, знает и где живут остальные уцелевшие узники?
К телефону подошла его жена. «Томас ушёл на работу, — сказала она. — А Вы кто?»
Я назвал себя. «Я пишу книгу о Собиборе и хотел бы взять интервью у вашего мужа».
Она замолчала, как будто у неё перехватило дыхание. «Зачем? — спросила она после длинной паузы. — Зачем писать книгу о Собиборе? У вас есть издатель?»
Я попытался объяснить, но она перебила меня. «Я скажу ему, что вы звонили. Позвоните завтра утром в восемь тридцать».
Когда на следующее утро я позвонил точно в назначенное время, Блатт уже ушёл на работу. Почему же он ушёл раньше, если знал, что я буду звонить ему? Очень неохотно жена Блатта дала мне его рабочий телефон.
В его голосе я не услышал особого энтузиазма. Но я понимал, что этот разговор может определить всю дальнейшую судьбу задуманной мной книги. «Мне нужна ваша помощь, — сказал я. — Если я приеду в Санта-Барбару, Вы поговорите со мной?»
После короткого молчания я услышал: «Хорошо. Я помогу. Когда вы приедете?»
Я был так взволнован, что до конца дня уже ничего не мог делать. Я понимал, что создание этой книги будет очень болезненным процессом. Моим чувствам и эмоциям предстоят тяжёлые испытания, потому что речь будет идти о страшных преступлениях, ненависти, жестокости, геноциде и о безразличии, которое проявили те, кто имел возможность помешать этому. Я услышу истории о невероятных страданиях и, для того, чтобы читатель поверил им, я буду стараться увидеть эти страшные картины их глазами и пытаться поставить себя на их место. При этом я должен буду оставаться бесстрастным и объективным, когда бывшие узники будут заново погружаться в пережитые ими кошмары. Доверятся ли мне те, у кого я собираюсь брать интервью?
Через два дня после Рождества я вошёл в видеотеку Блатта в деловом районе Санта-Барбары. Для него это было самое горячее время года. Одним нужно было срочно записать на плёнку отснятый в праздники фильм, других привлекали условия новогодней распродажи. Поток покупателей не ослабевал ни на минуту, телефон звонил беспрерывно.
Тойви стоял за прилавком. В свои пятьдесят три года он выглядел крепким и энергичным. Было видно, что его руки привыкли к инструментам. Румяное лицо говорило о хорошем здоровье, в копне тёмно-каштановых волос, зачёсанных по моде 50-х годов, совсем не было седины.
Том был очень успешным бизнесменом и заработал своё положение упорным трудом. Когда Красная Армия освободила Польшу, он стал офицером и занимался поисками нацистов. После войны, для того, чтобы скрыть своё еврейское происхождение, сменил имя и работал в министерстве культуры. Ему было стыдно выдавать себя за христианина, но он понимал, что в противном случае он всегда будет чужаком в Польше, как это было и до войны.
Когда правительство смягчило условия эмиграции евреев в Израиль, Том уехал из Польши без гроша в кармане. В Израиле он встретил друга, который помог ему найти работу. В киббуце он познакомился с Деной, американской еврейкой, которая приехала туда изучить иврит. Они поженились и решили жить в Америке.
В Лос-Анжелесе сначала им было трудно. Он не говорил по-английски и не имел профессии. Денег было мало. Иногда обоим приходилось трудиться на двух работах, и тогда они начали откладывать деньги на дом. Когда он был куплен, Том начал работать в только что появившейся индустрии видеотехники и, в конце концов, стал владельцем двух магазинов.
Том сохранил в себе все черты характера Тойви. Он был очень дружелюбным, и его пытливый ум всё время искал что-то новое. Мы сидели на складных стульях около входной двери, но не могли начать серьёзного разговора, потому что его постоянно отвлекали посетители или помощники.
Когда я сказал Тому, что я не еврей, он очень удивился, но быстро пришёл в себя. «Это даже к лучшему, — сказал он. — Это сделает твою книгу более достоверной. Лучшая книга, которую я читал о Холокосте, написана не евреем — Гиттой Серени. Ты читал её книгу «В темноте. От убийства из милости к массовому уничтожению»?
Я ответил, что на меня она тоже произвела сильное впечатление. Из неё я узнал о коменданте Собибора Франце Штангле, который был осуждён за военные преступления и приговорён к пожизненному заключению. Серени брала у него интервью за несколько дней до того, как он умер от инфаркта.
В перерывах между покупателями Том расспрашивал меня о моей будущей книге. Почему я решил написать её? Что я хочу сказать людям? Я понимал, что мне устраивается экзамен. И я почувствовал, что сдал его, когда увидел, что вежливая сдержанность и осторожность Тома уступили место открытости и откровенности. Чем больше я слушал его, тем яснее мне становилось, что он хотел доверять мне, что ему это было даже нужно. Он хотел рассказать свою историю, историю его семьи и остальных евреев Избицы. Мир должен знать об этом. Не только о том, что в Холокосте погибло шесть миллионов, а о том, что двести пятьдесят тысяч были убиты в Собиборе, и что его мать, отец и брат были среди них.
Нас прерывали так часто, что ни о каком серьёзном интервью не могло быть и речи. Том сказал, что я обидел его тем, что не сообщил номер своего рейса. Он бы встретил меня, и мне не нужно было бы останавливаться в отеле. Он настоял, чтобы я переехал к ним.
«Моя жена заедет за тобой и привезёт тебя к нам как раз к ужину», — сказал он.
Дена появилась около шести, и мы поехали вдоль замечательных пляжей Санта-Барбары. Потом она завернула в парк, откуда открывался вид на море и можно было наблюдать закат солнца. Мне ещё раз устроили экзамен.
Дена была очень прямолинейной и сразу сказала, что по её мнению, не еврей не может написать трогающую сердце книгу о Собиборе. «Ты никогда не поймёшь этого, — сказала она, глядя, как солнце касается поверхности моря. — Я не знаю, как ты сможешь пересказать полученную информацию. Ведь её можно изложить и так, что потом вся история о Собиборе будет использоваться против евреев. Я о тебе ничего не знаю, поэтому смотрю на эту затею довольно скептически».
«Я думаю, что будет лучше, если ты доверишься мне».
«Как я могудовериться тебе? Я тебя совершенно не знаю».
Она была права. Я просил от неё и от Тома слишком многого. Люди пишут о евреях уже сотни лет. Интеллектуалы пытаются искажать историю, журналисты пишут полуправду, а в школах вообще отрицают Холокост! Почему она должна доверить мне незаживающую боль её мужа?
Я слушал Дену очень внимательно, чтобы понять её точку зрения, надеясь, что мне удастся найти верные слова и преодолеть пропасть между христианином с пером и евреем, который привык не верить другим для того, чтобы остаться в живых.
Дена начала читать мне лекцию о Холокосте, об антисемитизме поляков, о бездействии Лондона, Вашингтона и Ватикана в 1942 году, когда они знали, что евреев убивают, как мышей. Когда она поняла, что я достаточно хорошо информирован об этом, она немного изменила свой тон. Она рассказала мне о своём детстве в Монреале, о предрассудках, о ненависти. О том, как ей не давали места в студенческом общежитии, потому что она еврейка. О том, как хозяйка сдала ей комнату при условии, что она будет пользоваться только входом для прислуги и не будет ни с кем разговаривать для того, чтобы другие постояльцы не узнали, что живут в одном доме с еврейкой. Эти воспоминания были болезненными для неё даже сейчас.
«Я очень редко говорю об этом с другими людьми, — сказала она. — Тебе я рассказала потому, что ты должен знать, что такое антисемитизм, и что испытывает человек при его проявлениях».
Иногда мне казалось, что причина недоверия Дены заключается не только в том, что я не был евреем. В тот же вечер я убедился в правильности своей догадки.
После ужина я включил магнитофон и начал задавать Тому первые вопросы. Я хотел вначале пройтись с ним по опубликованному переводу краткого дневника Саши Печерского, а уже потом расспрашивать его о подробностях — о зданиях, о лагерных порядках, о нацистах, об украинских охранниках. И когда Том поймёт, как тщательно и грамотно я подхожу к этой работе, я попрошу его рассказать о том, что пришлось пережить ему самому. В самом начале беседы Дена вмешалась в разговор: «Не давай ему слишком много информации, — сказала она мужу. — Это может повредить твоей книге».
Вот теперь всё стало ясно. Оказывается, Том записывал свои воспоминания, и Дена хотела их издать. Он уже опубликовал две коротких статьи из своего дневника и готовил к печати третью. Хотя статьи Тома касались его жизни до и после Собибора, Дена видела в моей книге угрозу будущей работе мужа.
Том начал писать свои воспоминания ещё в конце 40-х годов и никогда не показывал их американским издателям. Он вёл свой дневник нерегулярно, но когда я ознакомился с некоторыми выдержками из него, я поразился не только блестящей манере изложения, но и исключительной памяти Тома. Я понял его сокровенное желание — чтобы мир узнал правду о Собиборе. Всякий раз, когда Дена предупреждала его не быть со мной слишком откровенным, он останавливал её: «Это моя история. Я буду делать с ней то, что считаю нужным. Оставь нас в покое».
Том был идеальным объектом для интервью, и я находил его оценки и суждения полностью заслуживающими доверия. Когда он говорил о Собиборе, его голос менялся, и он становился похожим на Тойви. В какой-то момент он мог говорить со страстью, и его глаза горели яростью. Через некоторое время, особенно если я задавал вопрос о его личных переживаниях, он переходил чуть не на шёпот, но отвечал подробно на самую суть вопроса.
«Почему ты не хочешь издать свои дневник?» — спросил я его. Меня очень беспокоила мысль, что публикация моей книги может заставить его отказаться от этой идеи.
«Я не могу его закончить, — сказал он после долгой паузы. — Это психологическая проблема. С возрастом начинаешь по-другому смотреть на то, что было много лет назад. Но в твоей книге не должно быть никаких преувеличений и ошибок. Только одна голая беспощадная правда». После этого он стал неразговорчив.
Я понял, что для того, чтобы больше узнать о лагере и лучше понять самого Тома, мне нужно вытащить его из дома. За четыре дня ежевечерних бесед я не задал ему и трети вопросов, которые хотел для себя выяснить.
«С кем ещё мне следовало бы поговорить?» — спросил я его.
Том без колебаний назвал Сашу, Шломо, Эду и Джозеля. Саша жил в Ростове-на-Дону, Шломо в центре Бразилии, Эда в Израиле и Джозел в США. Я не знаю ни русского, ни португальского, ни идиш, ни иврита, ни польского.
Шломо издал в 1968 году в Португалии книгу «Ад Собибора». Я знал, что интервью с ним было бы исключительно важным для моей книги, потому что из всех ведущих членов Организации в Собиборе в живых оставались только Шломо и Саша. Я спросил Тома, поедет ли он со мной в Бразилию. Он согласился. Я спросил, поможет ли он мне наладить контакт с Джозелем. Он согласился.
Теперь настало время покинуть этот дом. Я понимал, что моя поездка не достигла намеченной цели полностью, но я начинал понимать Тома-Тойви.
«У тебя есть будильник?», — спросил я его в последний вечер. Для того чтобы успеть на самолёт, мне надо было встать в пять утра.
«Я разбужу тебя, — сказал Том. — Мне не нужен будильник. Я говорю, себе, во сколько надо проснуться и просыпаюсь».
Он пришёл ко мне в комнату ровно в пять. «Ты спишь с открытыми глазами, чтобы тебя не поймали Вагнер или Френцель?» — спросил я. «Ты недалёк от истины», — засмеялся он в ответ.
«Я часто думаю о Собиборе, — сказал Том по дороге в аэропорт. — Когда я встречаю кого-то, я задаю себе вопрос: «Каким бы он был в Собиборе? Что бы он делал там?». Он повернулся ко мне. — Ты, наверное, хороший парень, Ричард. Мне интересно, как бы ты повёл себя там?».
Этот вопрос долго стоял у меня в ушах. Мне хотелось думать, что я никогда бы не предал моих товарищей-узников, никогда бы не позволил Вагнеру или Френцелю растоптать мою душу, вдохновлял бы других, как Фельдгендлер или, может быть, даже стал бы героем, как Саша.
Но у меня не было ответа на этот вопрос. Собибор, с его страхом и деградацией личности, с его жестокостью и ужасом, был так далёк от моего скромного жизненного опыта, что я не мог себе представить, каким бы я оказался в тех условиях. И я не мог себе представить, кем бы я стал, если бы как Тойви, мне удалось уцелеть. Что бы этот ужас сделал из меня? Каким бы я видел мир, других людей, будущее?
Я знаю, кто я есть, но не знаю, кем бы я стал, если бы судьба бросила меня из привычной мне жизни в то, что Шломо назвал «Адом Собибора».
Вскоре после возвращения домой Том позвонил мне и сказал, что Джозель согласился дать мне интервью. Я очень обрадовался. Он мог рассказать мне не только о своей роли в организации побега, но и о том, как убили Берлинца, о лазарете и другие подробности.
Его голос по телефону был очень сердечным. «Сколько времени тебе потребуется?» — спросил он, когда я позвонил ему во второй половине дня в пятницу.
«Шесть часов, — ответил я. — Если этого не хватит, я доспрошу потом по телефону».
Он не возражал. «Как насчёт понедельника?» — спросил я, опасаясь, чтобы он не изменил своего решения.
«Лучше во вторник».
Когда я позвонил ему в понедельник, сказать, в котором часу прибывает мой самолёт, он звучал как на пороге нервного срыва. «С тех пор как ты позвонил, я живу просто в аду, — сказал он. — Я переживаю всё заново и не могу спать, думаю только об этом. Извини, я не могу дать тебе это интервью. Пожалуйста, извини».
«Я понимаю», — сказал я с разочарованием. И я действительно понимал.
Через неделю я написал ему письмо о том, что понимаю и уважаю его чувства. Но, может быть, мы найдём компромисс? Что, если интервью будет только о побеге, и я обещаю не задавать ему никаких других вопросов. Я написал, что готов сделать это по телефону, если он не хочет меня видеть.
Джозель позвонил сам. «Я помогу тебе, — сказал он. — Только не дави на меня. Я напишу тебе то, что я помню или запишу это на магнитофон. Я обещаю. Но это потребует времени».
Я задал ему пару вопросов, которые меня интересовали больше всего, и Джозел начал отвечать мне на них прямо сразу по телефону. Я судорожно записывал то, что он говорил, проклиная себя за то, что не успел включить свой диктофон.
«Ты знаешь ещё кого-нибудь из уцелевших, кто живёт в Америке?», — спросил я его.
«А ты не говорил с Эстер и Самуилом?»
«Нет», — ответил я.
«У них прекрасная память, и они надёжные люди. Но не звони им. Это страшный шок. Сначала напиши». Он дал мне их адрес и номер телефона.
«Могу я сослаться на тебя?»
«Да», — сказал Джозель.