Зельма и Хаим продирались через лес. Они не знали, где находятся и в каком направлении надо идти. Думать об этом было некогда, надо было только бежать. По лицу струился пот, Зельма сняла с себя второй свитер и шерстяные штаны и бросила их на землю. Сзади раздавались крики и выстрелы. Они бежали до тех пор, пока не перестали их слышать.
Через какое-то время они услышали голоса впереди себя. Осторожно подойдя к открытому месту, они поняли, что люди разговаривают на идиш. Выйдя на поляну, Зельма и Хаим увидели десяток спорящих евреев из Собибора. У одного из них была винтовка.
«Вы не пойдёте вместе с нами, — строго сказал польский еврей с винтовкой. Он с неприязнью посмотрел на Зельму. — Она нам не нужна».
Он наставил свою винтовку на Хаима. Было ясно, что он не доверял ей и раньше, а теперь опасается, что поскольку своим внешним видом она не походила на польку, её присутствие создаст опасность для остальных, если поляки поймут, что она еврейка.
Зельма не стала ждать. Она выскочила вперёд и, заслонив собой Хаима, встала прямо перед винтовкой. Она чувствовала, что он не застрелит её на глазах у Хаима. А если они решат убить их обоих, то ей лучше умереть первой.
От неожиданности еврей с винтовкой отступил назад. «Идите куда хотите, — сказал Хаим. — Мы пойдём своей дорогой». Он схватил Зельму за руку, и они побежали в лес.
Хаим решил искать украинского фермера, у которого работал в 1940 и 1941, уже после вторжения немцев в Польшу. Он и его жена знали, что он еврей, но относились к нему хорошо. Он считал, что их доброта была искренней. А куда ещё он мог идти?
Найдя Полярную звезду, Хаим повёл Зельму на юг от Собибора. Они шли только по ночам, а днём отсыпались под кустами. В первые дни иногда они слышали выстрелы, а потом тишина нарушалась только обычными звуками лесной жизни — где-то пробиралась к водопою лосиха, сова хлопала крыльями во время своей охоты или на опушке леса до них доносился лай собаки с ближайшей фермы.
Зельму одолевал страх. Городская голландская девочка, она никогда до этого не бывала в лесу ночью. Она боялась, что на них нападут дикие животные, что их поймают немцы, что партизаны убьют их, чтобы отобрать деньги, иногда ей казалось, что из темноты на неё смотрит Карл Френцель.
Когда ночи стали холоднее, она очень пожалела, что выбросила лишнюю одежду. Почему она не послушалась Хаима? Он всегда прав. Теперь она была мокрая и промерзала до костей. Её тонкие кожаные сапоги промокли насквозь, она едва могла шевелить ногами, и это замедляло их движение.
Как и у остальных евреев, у Зельмы и Хаима были деньги, но не было продуктов. Каждое утро, перед тем как засыпать, они заходили на фермы и просили продать им еду и спрятать их. Один фермер разрешил им провести весь день в его амбаре под честное слово, что вечером они уйдут. Он объяснил, что соседи донесут на него немцам, а у него маленькие дети, и он не может рисковать.
В другой раз они увидели стог сена, стоящий довольно далеко от фермы. Они забрались в него, уставшие и мокрые. Проснулись одновременно. Кто-то тыкал в стог палки. Они сжали друг другу руки и прислушались. Через несколько секунд раздались детские крики и смех. Хаим и Зельма выскочили из стога и побежали в лес.
На следующий день Хаим увидел, как по лесной дороге ехала телега с двумя крестьянами. Он попросил подвезти их и обещал заплатить. Поляки согласились, и телега тронулась. Хаим и Зельма сидели сзади, с облегчением свесив с повозки усталые ноги. Крестьяне о чём-то шептались. Прислушавшись, Хаим понял, что они решают, как лучше убить этих евреев и сколько у них может быть денег. На первом же повороте они спрыгнули и помчались в лес.
24 октября, после десяти дней скитаний, они подошли ещё к одной ферме, уже отчаявшиеся, голодные и усталые. «Можете вы спрятать нас? — спросил Хаим. — Мы заплатим».
«Нет, — ответил фермер и внимательно посмотрел на них. В его глазах не было жадности или ненависти. — Мой дом рядом с дорогой. Немцы бывают здесь довольно часто. Но у меня есть брат, который живёт подальше отсюда. У него есть амбар. Он, может быть, и спрячет вас. Если хотите, я отвезу вас туда завтра».
Хаим и Зельма решили поверить ему в надежде на лучшее. Фермер дал им поесть, день они провели в его амбаре, а наутро он запряг лошадь и повёз их к брату. Зельма сидела рядом с возницей, одетая в старое чёрное пальто. Голову она повязала большим деревенским платком. Хаим лежал на дне телеги, заваленный ветками.
Брат фермера Адам и его жена Стефка согласились прятать беглецов до прихода русских. Хаим с самого начала заметил, что Зельма приглянулась Адаму. Возможно, он просто пожалел красивую женщину и решил спасти её от неминуемой смерти в зимнем лесу. Такой неожиданный поворот судьбы показался Хаиму очень забавным. Ещё несколько дней назад евреи, которые вместе с ним прошли ад Собибора, были готовы убить его, потому что боялись, что Зельма станет причиной их гибели. А теперь он останется в живых, потому что польскому крестьянину нравилось на неё смотреть.
Адам и Стефка накормили их и принесли ведро воды, чтобы они могли помыться. Потом Стефка отвела их на чердак над коровником, дала им одеяло и забрала их одежду, чтобы постирать. Условия, поставленные хозяевами, были простые. Хаим и Зельма должны разговаривать только шепотом, никогда не спускаться вниз до тех пор, пока Адам или Стефка не позовут их, и передвигаться по чердаку в дневное время как можно меньше. Еду им будут приносить один раз в день, а для туалета у них будет ведро. Хаим отдал Адаму и Стефке большую часть их золота.
Хотя амбар не отапливался, запах навоза вызывал тошноту и по коровнику бегали крысы, у них была крыша, достаточно еды, солома и, самое главное, они были вместе. Если Адам и Стефка не решат сдать их немцам, они будут спасены.
Зельма рассматривала Хаима как своего мужа. Он был хорошим человеком, заботился о ней в Собиборе, ухаживал за ней, когда она болела тифом, и взял её с собой, рискуя при этом собственной жизнью. Они часто разговаривали о Голландии, об отеле, которым владела её семья в Зволле, о цветах, которые там росли, о свободе. Они мечтали о том дне, когда смогут поехать туда и начать там жить своей семьёй.
Они никогда не говорили о женитьбе. Брак был правилом, которое придумало общество. Но общества, которое отвергло все правила в войне на истребление евреев, для них теперь не существовало, и они жили теперь только друг для друга. Они ещё не имели физической близости, но их жизни уже переплелись неразрывно. «Жених и невеста», звал их Френцель. И они на самом деле были ими.
Зельма отдалась Хаиму на соломе. Чердак над коровником стал их первым укромным местом за все семь месяцев, что они знали и любили друг друга. Не было долгих разговоров, клятв, бурных страстей. Были просто два человека, которые любили и нуждались друг в друге, потому что больше у них ничего не было. Они вместе страдали, вместе убежали, вместе прятались и теперь лежали на соломе, держась за руки, и чувствовали себя родными людьми.
На чердаке Зельма начала вести дневник. Крохотными буквами карандашом она записывала то что, с ними происходит в маленькую записную книжку, которую прихватил с собой предусмотрительный Хаим. «Мой дорогой муж», — звала она его в этом журнале.
Они не могли писать друг другу любовных писем, мешал языковой барьер. Чтобы преодолеть его, Хаим учил Зельму идиш, она пыталась научить его голландскому. Потом Стефка принесла ей моток шерсти и спицы. Зельма стала вязать Хаиму носки и свитер.
Первые шесть месяцев жизни на чердаке прошли довольно мирно. Хаим и Зельма никогда не жаловались хозяевам на свои условия. Они почти всегда были голодными. Даже если Адам или Стефка давали им лишний кусок хлеба, они не могли приберечь его, крысы находили хлеб и уничтожали его мгновенно. Хуже всего было то, что они не мылись и поэтому не могли избавиться от вшей. Их укусы вызывали страшную чесотку, которая сводила Хаима и Зельму с ума. Они давали Стефке дополнительные деньги, чтобы она привозила им из города мазь, но это помогало мало.
А потом Стефка потребовала, чтобы Хаим отдал им все их деньги. Когда он сказал, что у них больше ничего нет, она и Адам велели им спуститься с чердака и провести два дня в свинарнике, пока они сами ворошили на чердаке всю солому в поисках золота. Только убедившись, что там ничего не спрятано, они позволили Зельме и Хаиму вернуться назад.
Аист обычно неподвижно торчал на крыше амбара, как будто он охранял ферму или следил, не подходят ли немцы. Это была очень интересная птица с чёрной грудью, белыми крыльями и жёлтым клювом, одна нога всегда спрятана под крыло. Зельма от скуки любила разглядывать его через проём в стене. Однажды она нечаянно сделала резкое движение, и аист улетел.
На следующий день на чердак поднялся Адам. «Вы должны уйти», — сказал он.
«Уйти? — спросил Адам. Он приготовился к худшему. — Почему?»
«Аист улетел. Это плохой знак. Должно случиться что-то страшное. Он обычно сидит на той крыше. Он улетел из-за вас».
Хаим успокоился. «Это мы напугали его, — сказал он Адаму. — Мы наблюдали за ним и не знали, что он тоже наблюдает за нами».
«Ну, хорошо», — сказал Адам. — Подождём. Если он вернётся, вы можете оставаться. Если нет, уходите».
Аист вернулся с печальным сюрпризом.
«Мне кажется, я беременна, — записала в своём дневнике Зельма 14 апреля 1944 года. — Мои груди выросли. Это будет стоить нам жизни. Они не будут держать нас здесь. И мы не можем иметь ребёнка. Я лежу на соломе и плачу уже три дня. Мы не можем ничего сделать, кроме как ждать. Мы не можем выйти на улицу, нас сразу пристрелят. Мы не можем обратиться к врачу. Никакой врач не осмелится помогать евреям».
«Мы знаем друг друга не так давно. И мы так хотели бы жить вместе, как все люди. У нас нет родных, все погибли. Боже, помоги нам выбраться из этого несчастья. Мы видели, как тысячи людей были убиты, а теперь принесём в этот мир ещё одного человека. Теперь мы тоже погибнем. Господи, почему я не умерла год назад в Собиборе? Я была бы избавлена от того, что меня ждёт теперь. Но у меня ещё есть мой муж, мой дорогой муж»
Хотя Зельма пыталась скрыть свою беременность от Стефки, она не могла обмануть жену фермера. В конце концов, что ещё могут делать голые мужчина и женщина, когда они находятся вдвоём день и ночь на соломе? Стефка заметила, что Зельма округлилась. Это было явно не от избытка еды.
«Ты беременна, — сказала она Зельме. Это была угроза. — Вы должны уходить. Вам нельзя заводить здесь ребёнка. Это будет слишком опасно для нас».
«Но это не так, — сказала Зельма умоляющим голосом. — Я не беременна».
Спорить со Стефкой было бесполезно, поэтому Зельма решила уговорить Адама. В последние три недели они слышали на востоке канонаду и надеялись, что фронте каждым днём приближается к ним. Она стала просить фермера разрешить им остаться. «Я только три месяца как беременна. Русские скоро будут здесь. Мы будем опять свободными. Нам не нужно будет больше прятаться».
Адам был более покладистым, чем его жена. Кроме того Зельма ему нравилась. Он обещал, что постарается убедить Стефку подождать. «Но в любом случае ребёнок не должен родиться здесь», — предупредил он. Зельма и Хаим понимали, что это не пустые слова.
Через месяц, в день рождения Зельмы, Адам поднялся на чердак с бутылкой самогона. Было заметно, что он его уже хорошо распробовал. «Только что приезжал мой брат, — сказал он. — Русские пересекли Буг. На берегу всё в огне. Русские уже в Польше».
Зельма и Хаим были так счастливы, что хотя они никогда не употребляли спиртного, сейчас они решили отпраздновать эту новость. Зельма беременна только четыре месяца, а русские уже совсем рядом. Они и их ребёнок будут жить. Обессиленные голодом и неподвижным образом жизни, от нескольких глотков самогона они так опьянели, что едва не свалились с чердака в коровьи лепёшки.
А потом в ночь на 23 июля, когда они платками отгоняли злых мух и не могли уснуть из-за сильной жары, совсем близко от них началась артиллерийская стрельба. Хаиму и Зельме казалось, что линия фронта приближается к ним с каждой минутой. Вскоре они услышали пулемётные очереди и взрывы гранат. Война окружила их.
Под утро сквозь щели в восточной стене амбара они увидели, как через пшеничное поле бегут отступающие немцы. Боясь пошевелиться, они ждали и ждали. Эти последние часы в амбаре казались им бесконечными. Наконец, они заметили, как из леса вышел офицер, махнул рукой, и в их сторону побежали русские солдаты. Хаим и Зельма быстро достали одежду, которую они девять месяцев берегли для этого дня. Животу Селмы был таким большим, что она не могла застегнуть штаны. Они спустились по лестнице и были готовы расцеловать первого солдата, который подошёл к бараку.
«Мы свободны!» — Хаим обнял Зельму.
Да, без гроша и беременная, но свободная.
Хаим и Зельма провели на ферме ещё две недели, пока фронт не отодвинулся дальше на восток от фермы. Адам работал в поле, Зельма делала, что могла, по дому и во дворе. Но однажды Адам сказал Хаиму, что он слышал, как за водкой его односельчане говорили друг другу, что собираются убить всех оставшихся в живых евреев, включая и его постояльцев. Он сказал, что не уверен, была ли это пьяная болтовня или они действительно готовились к убийствам, но Хаим решил не испытывать судьбу.
Сначала они пришли в старое еврейское гетто в Хелме, где встретили Джозеля и ещё нескольких евреев из Собибора. Там Хаима призвали в армию, и Зельма очень переживала. Она была беременна, без денег, не умела говорить по-польски и была уверена, что и она и ребёнок умрут, если Хаима заберут на фронт. Но на призывном пункте его направили работать в местный госпиталь помощником медсестры.
Он отрастил усы, достал липовые документы, и они переехали в город Парчев. Там их навестила Улла. Хаим и Зельма оформили здесь свой брак, здесь же родился их сын. Роды были тяжёлыми. Хаим был в это время в отлучке, потому что для того, чтобы добыть хоть какие-нибудь деньги на еду и одежду, ему приходилось скупать у поляков и перепродавать русским всякие мелочи вроде мыла, гуталина и шнурков для ботинок.
Когда Зельма поняла, что время пришло, она пошла пешком восемь километров до ближайшей больницы Красного Креста. Врачи здесь не знали ни голландского, ни немецкого и объяснялись с ней только знаками. Пять дней она пролежала на койке в коридоре. Когда она кричала от боли, персонал также знаками приказывал ей замолчать, показывая, что в противном случае её выкинут на улицу. И только когда уже показалась головка ребёнка, её забрали в родильную комнату.
Они назвали его Эмильчик, маленький Эмиль. Первые месяцы своей жизни этот ребёнок прожил в страшных условиях. Хаим уезжал по торговым делам иногда на несколько недель подряд. Зельма оставалась одна в квартире, где в окнах не было стёкол, а вся посуда, что ей дали хозяева состояла из двух дырявых кастрюль. Она проплакала почти всю зиму.
Когда Хаим услышал, что члены Армии Крайовой, прячущиеся в Парвских лесах, ловят и убивают евреев, они вместе с Эмильчиком бежали в Люблин. Здесь их с распростёртыми объятиями встретил другой еврей из собибора, Подхлебник. После побега он сумел развернуть очень успешный бизнес и торговал сахаром, картошкой и водкой. В его квартире находили приют многие бывшие узники лагеря. Неподалёку от него жил и один из руководителей побега Леон Фельдгендлер.
Однажды на люблинское гетто совершил налёт отряд польских националистов. Евреи в доме Подхлебника едва успели погасить везде свет и спрятать все деньги под матрасом Эмильчика.
«Подхлебник? Подхлебник?» — кричали поляки, молотя кулаками в дверь. Евреи притаились. Зельма боялась, что ребёнок заплачет, и бандиты поймут, что в доме кто-то есть. Всё напоминало старые времена, когда они прятались на чердаках и в подвалах от охотившихся на них нацистов. На этот раз всё обошлось. Решив, что в доме никого нет, бандиты стали искать других евреев. На следующий день Хаим и Зельма узнали, что во время рейда было убито несколько человек, среди них Леон Фельдгендлер.
Вскоре Хаиму удалось достать пропуск и документы на посадку в специальный поезд, который перевозил беженцев из Польши в Одессу. Он сказал, что там они смогут сесть на корабль, направляющийся в Голландию. Зельма от радости заплакала. Наконец домой. И будут позади три года тюрем, лагерей, прятания, страхов и ненависти. Она потеряла мать и двух братьев, возможно, всех троих братьев. Она нашла мужа и родила ребёнка. Её мучают кошмарные сны и воспоминания. Но дома она сможет начать жизнь сначала. Строить новую жизнь в Зволле вместе с мужем и сыном.
Путешествие из Люблина в Одессу через Румынию заняло четыре месяца. Поезд был переполнен беженцами, едой их никто не снабжал. Чтобы выстирать пелёнки, Зельма брала горячую воду у машинистов паровоза. Однажды Хаим вышел на станции купить молока для Эмиля, а Зельма стирала на перроне пелёнки. Мальчик оставался в вагоне. Поезд тронулся без предупреждения, и они прыгали в него на ходу.
Потом Зельма заболела дифтерией и заразила Эмиля. На первой большой остановке в Черновцах, которые тогда принадлежали Румынии, всех пассажиров сняли с поезда и отправили в транзитный лагерь для беженцев. Зельма и Эмиль попали в госпиталь. Их лечение ещё не было закончено, но поезд с беженцами уже уходил, и Хаиму пришлось уговорить врачей выписать их из госпиталя, не дожидаясь полного выздоровления.
Одесса была радостью. После Собибора, лесов, чердаков, дома в Парчеве и вонючего переполненного поезда, это был рай. Врачи британского Красного Креста завершили начатое в Черновцах лечение, и впервые за несколько лет Зельма чувствовала себя здоровой, свободной и счастливой.
Но появилась одна проблема. Хаим был гражданином Польши. Если чиновники по делам беженцев узнают об этом, они завернут его назад, и Зельме придётся выбирать между ним и Голландией. Решение, конечно, будет очень простым. Она никогда не оставит его, даже если это будет означать, что всю оставшуюся жизнь ей придётся провести в стране, которую она ненавидела.
На помощь пришёл капитан голландского корабля. «Ничего никому не говорите, — сказал он им. — Ни слова. Когда начнётся посадка, я пойду вместе с вами, и вы попадёте домой».
В день отплытия корабля Зельма нервничала так же, как в Собиборе 14 октября. Польша была для неё тюрьмой — второй Собибор, только медленной смертью. Она не знала, как сможет жить здесь. «Боже, — шептала она. — Спаси нас».
В одной руке она несла Эмиля, другой держала руку Хаима. Рядом с ней шёл капитан. Так они прошли через шумную толпу смеющихся, ожидающих посадки пассажиров и по трапу поднялись на борт корабля. Никто их не остановил.
В этот вечер Зельма и Хаим пели голландские песни и плакали. Все горести были позади. Хаиму даже удалось достать для Эмиля свежее молоко. Они ехали домой, в свободную Голландию, в Зволле, где их ждал отель. На берегах они видели белые дома и цветущие сады, в заливах сновали яхты и катера, как это было до войны. Казалось, волшебная сказка обернулась былью.
А потом ребёнка стало рвать. Сначала Зельма думала, что его укачало, потому что она сама тоже чувствовала лёгкий приступ морской болезни. Но Эмильчику становилось всё хуже, и на следующий день он умер. Свежее молоко оказалось испорченным.
Была прекрасная погода — яркий солнечный день и сверкающая вокруг голубая вода. Голландский капитан завернул мальчика в белую простыню, как маленькую мумию, собрал беженцев и команду, провёл церемонию согласно судовому уставу и опустил Эмиля в море около острова Наксос, сокровища солнца.
Горю Селмы и Хаима не было предела. Они потеряли единственное, что взяли с собой из всех месяцев пережитого ада — их маленького ребёнка.