Тойви оказался между двумя заборами справа от главных ворот. Как он попал сюда, он не помнил, но понимал, что ещё один забор, и он будет свободен. Рядом с ним был Шломо, который прижимал винтовку к правому плечу и целился в стоявшего на вышке украинского охранника.
Бежавший перед ним узник лопатой сбил пару рядов колючей проволоки. Голова и плечи Тойви пролезли в эту дыру, но в этот момент сзади навалились другие. Тойви упал лицом в песок. Кто-то бежал, наступая на его руки и ноги, а новый кожаный пиджак, который он выбрал специально для этого дня, оказался пойманным десятками колючек. Через минуту впереди его стали рваться мины.
Тойви удалось вылезти из пиджака, который остался висеть на проволоке, как будто кто-то повесил его просохнуть. Тойви побежал мимо знака «Осторожно мины» по полю, перепрыгивая через лежащих тут и там убитых евреев. Он упал один раз, потом ещё. Каждый раз ему казалось, что он ранен, но потом он продолжал бежать дальше. Добравшись до леса, он оглянулся. Поле было пустым. Тойви стал одним из последних евреев, которые выбрались из Собибора.
Потом он нашёл Сашу и следовал вместе с его группой. Так же как и остальные, Тойви очень испугался, когда тот ушёл купить еду и узнать, куда надо идти. Он ждал в лесу до утра, пока не стало ясно, что Политрук не вернётся и что надо разбиваться на маленькие группы.
Несмотря на его юный возраст, Тойви было совершенно ясно, что побег из Собибора только начинается. Большинство поляков без раздумий отдадут его немцам. И партизаны тоже скорее убьют его, чем накормят или возьмут к себе в отряд.
Евреи спорили. Пожилые и слабые старались присоединиться к молодым в надежде на их помощь и защиту. А молодые евреи опасались, что из-за этого им придётся двигаться очень медленно, кроме того, они не хотели, чтобы пожилые стали ими командовать и давать ненужные указания. Тойви решил объединиться с маленьким Дрешером, со своим семнадцатилетним помощником Вайсеном и двадцатилетним Костманом.
Когда мальчики вышли на опушку леса, они увидели дым, поднимавшийся над крышами нескольких домов. Все четверо были очень уставшими и голодными, но они не могли решить, следует ли им стучаться в двери. А вдруг поляки схватят их, как только они предложат им деньги? Как они смогут защитить себя без пистолетов и винтовок? У них были только ножи.
Маленькому Дрешеру надоела эта дискуссия. Он пошёл один и постучался в дверь первого дома. Тойви наблюдал за ним из-за деревьев. Когда Дрешер вышел из дома, он не повернул к друзьям, а продолжал идти дальше. Отчасти Тойви был даже рад, что Дрешер отделился от них. Он был таким маленьким и слабым, что рано или поздно стал бы для них обузой.
Проблуждав по лесу ещё какое-то время, Тойви заметил одинокую хижину, около которой стоял амбар. Страх у мальчиков почти пропал. В течение нескольких часов они уже были одни, без Саши, который мог бы их защищать. Они выжили и теперь чувствовали себя более уверенно. Кроме того, им было очень важно узнать, как далеко они ушли от лагеря.
Они постучали в дверь. Никто не отозвался, и они осторожно вошли. В хижине была всего одна комната. Стол, два стула и кровать, где под одеялом спал мальчик. На одеяле лежала кошка. После долгих месяцев, проведенных в Собиборе, эта убогая комната показалась Тойви дворцовыми покоями. Он позавидовал кошке, и ему захотелось тоже растянуться на одеяле и проспать так до конца войны.
Молодая женщина вошла в хижину и, не заметив мальчиков, пошла к кровати будить ребёнка.
«Доброе утро», — сказал Тойви. Удивлённая женщина повернулась к гостям.
«День добрый, господа», — вежливо ответила она по-польски.
«Мы бы хотели купить у вас еды».
«Вы видите, я очень бедная. Я живу здесь одна, без мужа. Но я дам вам, что у меня есть».
Она принесла молоко и хлеб. Когда мальчики осушили свои чашки, они попросили ещё. Женщина налила им молока, оставив немного для себя и сына. Костман предложил ей за этот завтрак золотое кольцо.
«За что? — спросила хозяйка. — За еду? Ерунда. Я вижу, что вы очень голодные и дала вам только то, что у меня было».
Они уговаривали её взять деньги: «Ведь ты небогатая. Идёт война, и тебе надо кормить сына».
Бедную мать это обидело. «Иисус сказал: «Дай хлеб голодному и налей воды жаждущему». Она отодвинула кольцо.
Когда мальчики поднялись из-за стола, женщина сказала им: «Я думаю, что вы, мальчики, из Собибора, где они сжигают людей. Вчера они искали таких, как вы, в соседней деревне. Вам лучше уходить отсюда».
«Как далеко мы ушли от лагеря?» — спросил Тойви.
Она наморщила брови и задумалась, как бы пытаясь точнее вычислить это расстояние. «Собибор… Собибор… Чуть больше трёх километров. В ясный день из-за амбара можно увидеть их сторожевые вышки».
Тойви похолодел. Целых четыре ночи, почти восемьдесят часов, он бежал, полз и продирался через лес, чтобы узнать, что он снова может в ясный день увидеть Собибор. Он был готов заплакать. Им никогда не уйти отсюда. Никогда! Но он не собирался сдаваться.
«Как мы можем добраться отсюда до Люблина?» — спросил он женщину.
Трое мальчиков до темноты просидели в лесу. Принимать решение, куда идти, они доверили Тойви. Это была его часть Польши, он знал здесь города и дороги. Он решил идти домой, в Избицу, как будто что-то невидимое тянуло его туда. По крайней мере, он знал там людей и надеялся, что в родном городе, скорее, чем в незнакомой деревне, найдёт того, кто согласится их спрятать.
Они двигались теперь по дорогам. Это было, конечно, очень рискованно, но гораздо быстрее, чем бродить по лесу, где некого было спросить нужное направление. Тойви шёл впереди, Вайсен и Костман следовали за ним.
К полуночи они увидели дорожный знак «До Избицы 12 километров». Ещё чуть-чуть и Тойви опять будет дома. Конечно, никакого дома нет, потому что и мать, и отец, и брат сгорели в Собиборе. Но сама мысль о том, что он снова окажется в знакомой обстановке, успокоила его. От этого места он знал дорогу к местечку, как свои пять пальцев.
На ночь они забрались в стог сена, чтобы спрятаться от начавшегося дождя. Пальто у Тойви не было. Наутро они снова вернулись в лес и через него дошли до окраины Избицы. Тойви предложил, что он пойдёт один в христианскую часть города к старой знакомой их семьи и предложит ей значительную сумму денег, если она согласится их спрятать. Он объяснил друзьям, что эта добрая и честная женщина хорошо относилась к его отцу и очень уважала его. Вайсен и Костман согласились, но перед уходом отобрали у Тойви все его деньги, золото и драгоценности, чтобы у него не было искушения покинуть их, как это сделал Дрешер. Надев пальто Костмана, Тойви поднял воротник так, чтобы он закрывал его лицо, и зашагал в Избицу.
Мальчик едва узнавал своё местечко. Христиане перекопали все дворы и разрушили многие дома, очевидно разыскивая спрятанные сокровища. Всё было разграблено, двери и окна зияли пустыми проёмами.
«Кто там?» — спросил женский голос, когда Тойви постучал в дверь их знакомой.
«Боже мой! — вскрикнула добрая женщина, когда он назвал себя. — Уходи отсюда. Я боюсь».
«Пожалуйста… Открой мне дверь».
Засов щёлкнул, и дверь слегка приоткрылась. «Что тебе нужно?» — спросила хозяйка.
Тойви предложил ей деньги, если она согласится его спрятать. Женщина ответила, что не возьмёт у него никаких денег, но и не будет прятать его, потому что боится немцев. Они убьют её, если найдут его здесь. И соседи непременно донесут на неё.
Тойви попросил поесть, и она вынесла ему кусок намазанного маслом хлеба. Когда он попытался положить его в карман, чтобы потом поделить с друзьями, она рассердилась. «Ешь сейчас или отдавай назад». Она объяснила ему, что боится. Если его поймают с этим хлебом и заставят сказать, где он взял его, её вытащат из дома и расстреляют на пороге. Тойви съел хлеб, поблагодарил её и вернулся к друзьям.
В ту ночь мальчики выбрались из леса в двух километрах от Избицы, пересекли грунтовую дорогу и подошли к подножью холма. В темноте они разглядели фруктовый сад, одиноко стоящий дом и несколько амбаров. Когда они подошли ближе, начала лаять собака. В доме никого не было, хотя на столе рядом с кастрюлей супа стояла зажжённая лампа. Они заглянули в амбары и в конюшню, покричали «Есть тут кто-нибудь?» и, не услышав ответа, зашли в дом.
Мальчики съели суп и, опасаясь, что их могут поймать, Костман сказал: «Давайте уходить». Собака продолжала лаять. В этот момент Тойви заметил приближающийся к дому свет карманного фонарика. «Фермер, фермер!» закричал он.
В дом вошёл высокий широкоплечий человек. Его фамилия была Боярский. Когда он увидел что в доме одни мальчики и, вероятнее всего евреи, он позвал жену и дочку. Девочка сразу узнала Тойви, вместе с которым училась в школе.
Боярский предложил мальчикам поужинать. Тойви попросил его спрятать их. Мы заплатим, сказал он.
Боярский заколебался. Он сказал им, что сейчас они должны уйти обратно в лес, а свой ответ он скажет им утром.
На рассвете они снова пришли на ферму. Боярский дал им завтрак, велел спрятаться в куче соломы, днём накормил обедом. Вечером, после того как они приняли душ и поужинали, Тойви разложил на столе перед Боярским часть их сокровищ — бриллианты, золото, ювелирные изделия из платины, немецкие и американские бумажные деньги, рубли, франки, гульдены. Стоимость выложенного составляла несколько сот тысяч долларов. Глаза хозяина загорелись от жадности.
Девочка примерила несколько колец, её мать предпочитала серьги. Но сам Боярский ещё не мог принять решения. Он сказал мальчикам, что риск слишком большой, и невозможно предсказать, как долго ему придётся их прятать, пока сюда не придут русские. Ему нужен для размышлений ещё один день, а сегодня они опять могут переночевать в соломе.
Боярский разбудил их в полночь. «Ладно, — сказал он. — Русские скоро будут здесь».
После того как мальчики отдали ему четвёртую часть показанных накануне денег, он провёл их в амбар, оторвал от стены пару досок и велел забираться внутрь, где сделал для них убежище. Крышей служила прикрытая соломой поверхность большого стола, стены были сложены из брикетов прессованной соломы, а пол покрыт листьями.
Там они провели три недели, имея возможность днём только лежать или переползать друг через друга. Боярский регулярно приносил им еду, а вечером выпускал из укрытия, чтобы мальчики могли размяться. Ночи стали холодными, и они дали ему ещё денег, чтобы он купил одеяла, керосиновую лампу и сигареты. Но когда они попросили его отвести их к партизанам, чтобы они могли воевать с немцами, Боярский категорически отказался. Он сказал, что не знает никого, кому бы мог полностью довериться. Это очень опасно, а он должен думать о своей жене и дочери.
Это показалось мальчикам подозрительным, и они решили, что Боярский не хочет выпускать их из этого убежища, пока не высосет все их деньги. Время от времени он просил «в долг» то пару обуви, то пиджак, то рубашку. Он никогда не возвращал одолженных вещей и скоро они остались только в нижнем белье и в брюках, а на всех троих у них был один свитер.
Однажды ночью собака начала лаять громче и дольше чем обычно. Мальчики проснулись от доносившихся из дома голосов, а потом в амбар вошли несколько человек и стали палками прокалывать груды соломы.
«Кого ты здесь прячешь?» — спросил кто-то Боярского.
«Никого. В доме нет ни одного постороннего».
«Тогда отчего ты вдруг стал таким богатым, и вся семья так хорошо одета? Все это видят. Мы тоже хотим свою долю. Отдавай своего еврея, и мы с ним разберёмся».
Боярский начал плакать и клясться, что не прячет в доме ни одного еврея. Тойви понимал, что если их сейчас найдут, то убьют всех вместе с семьёй Боярских, чтобы завладеть их деньгами. Мальчики боялись пошевелиться, хотя иногда палки просовывались в убежище прямо перед их лицами. Стоило ли переживать весь побег, мучиться в лесу и прятаться в соломенной норе, чтобы быть застреленным ненавидящими евреев поляками-христианами? Только когда собака перестала лаять, они поняли, что визитёры ушли.
Боярский вернулся в амбар. «Вы видели? — жалобно спросил он. — Ещё немного, и нас бы всех убили. Что будем теперь делать?». Тойви уверил его, что ночные гости убедились в том что он никого не прячет и никогда больше сюда не придут. Но Боярскому этого было мало. Он успокоился только после того, как Тойви дал ему ещё денег и пообещал, что после освобождения добьётся для хозяина дома награды от государства.
Однажды Боярский пришёл к ним и сказал, что фронт приближается, и многие из тех, кто был на службе у немцев, бегут в Германию. Но дни тянулись один за другим без изменений. После визита ночных пришельцев Боярский перестал даже вечерами выпускать мальчиков из их убежища и кормил только один раз в день. Когда у них закончился керосин, он отказался дать им другую бутылку. В полной темноте они совершенно потеряли чувство времени и отсчитывали дни, откладывая соломинку в кувшин после того, как хозяин приносил им еду.
Пришла зима. На просьбу отпустить их к партизанам Боярский отвечал категорическим отказом. Что они могли сделать? Если решиться уйти самим, без верхней одежды они замёрзнут через несколько часов. Кроме того, Боярский догонит их по следам на снегу. И как бы плохо он к ним не относился, эта нора в его амбаре была их единственным убежищем.
А поведение Боярского становилось всё более непредсказуемым. Он мог прийти в амбар в середине дня и через солому сказать мальчикам: «Скоро нашим страхам придёт конец. Говорят, русские начали наступление, и фронт уже совсем близко». А через неделю он приходил в другом настроении: «Если бы я знал, что это будет так долго, я бы не впустил вас в дом… Какой позор ляжет на всю мою семью, если люди узнают, что я прятал евреев».
Мальчики понимали, что все эти заявления — просто дешёвая грязная игра, чтобы выманить у них больше денег и золота. И они продолжали всю зиму откупаться от него этими подачками, утешая себя тем, что большинство других поляков на его месте давно бы ограбили их и убили. Они считали, что им повезло. У них есть убежище. У них есть силы. Они переиграют этого фермера, потому что их запаса золота и бриллиантов хватит на всю войну.
Вот уже пять месяцев ни один из них не вставал во весь рост, не выходил во двор, не дышал свежим воздухом, не принимал душа и даже не видел солнца. Но ни один из них не заболел. Они просили Боярского, чтобы он вернул им их одежду, чтобы он разрешил им войти в дом помыться и побриться, чтобы он достал им оружие и разрешил уйти. Иногда он обещал, но на следующий день снова отказывал. Они понимали, что в хозяине борются друг с другом страх и жадность. Но выбора у них не было. Деньги были их единственной защитой, но они же могли и оказаться причиной их гибели.
Это случилось 23 апреля 1944 года. Они жили в своей норе уже полгода, а русские ещё не пересекли Буг. В эту ночь они были особенно голодными, потому что Боярский несколько дней не приносил им еды. А накануне он забил гвоздями ведущие в их убежище доски, и теперь нора превратилась в тюрьму. Тойви лежал у наружной стенки, прислушивался к порывам ветра, отгонял мысли о куске тёплого хлеба и пытался уснуть. Без рубашки ему было холодно и, как он часто делал это зимой, Тойви перелез в середину, оттеснив Костмана к наружной стенке. Вскоре они услышали во дворе шаги. Наверное, Боярский наконец принёс им еду.
Шаги остановились около их укрытия. Костман повернулся, чтобы через дырки в соломе разглядеть пришедшего. Кто-то начал отдирать доски амбара, потом наступила тишина, как будто Боярский прислушивался к их дыханию. Они ждали, что он им скажет, но услышали выстрел.
Пуля попала в Костмана. Он отчаянно вскрикнул, изогнулся, и кровь из его раны стала заливать Тойви и Вайсена. Они вжались в угол и, когда вздрогнувший в последний раз Костман замолчал, они поняли, что он убит. Кто будет следующим? Во дворе стало тихо. Может быть, тот, кто застрелил Костмана, не знает что их здесь трое? Может быть, он уже ушёл?
Но шаги стали слышны снова, и теперь кто-то старательно отдирал доски их убежища. Как две мыши мальчики начали закапываться в кучу соломы.
«Их здесь нет», — сказал незнакомый голос.
Тойви почувствовал, как из-под него вытягивают одеяло.
«Я нашёл одного», — сказал другой, осветив лицо Тойви карманным фонариком и направив на него пистолет.
«Не надо, пожалуйста, не убивай!» — стал просить мальчик.
Молодой мужчина с пистолетом смотрел прямо ему в глаза. «Где первый?», — спросил он.
«Мёртв».
«А ещё один?»
«Рядом со мной».
Тойви услышал ещё один выстрел. Как будто раскалённая кочерга ударила его в челюсть и пронзила острой болью. Больше он ничего не слышал. Не задумываясь ни на долю секунды, так как будто он делал это всю жизнь, Тойви закрыл глаза и медленно повалился на пол. Он не чувствовал боли, даже не испытывал страха. Он даже не был уверен, жив он или уже умер. Его дядя когда-то говорил, что в течение трёх дней после смерти человек ещё может слышать и что-то чувствовать. Может быть, он уже мёртв?
Приоткрыв щелку левого глаза, Тойви увидел, как выстреливший в него человек разговаривает с другим мужчиной. Может, попросить его прикончить меня? Это лучше, чем умирать от мучений или быть похороненным заживо. Но он продолжил разыгрывать мертвеца.
Кто-то накинул ему на ноги петлю и вытащил из укрытия. Он мешал им добраться до Вайсена. Лежа на спине в грязи под холодным дождём, он видел силуэты мужчин, забиравшихся в их нору. Он даже повернулся на бок, чтобы лучше разглядеть их, но заметив, что они вылезают назад, снова повалился на спину.
«Может, стоит всадить в него ещё одну пулю?», — спросил Боярский. Тойви узнал его голос и напрягся, чтобы не была заметна его дрожь. Удастся ли ему сдержать её? Они могут заметить это и понять, что он ещё жив. Краешком глаза он увидел, как выстреливший в него мужчина наклонился и положил ему руку на рот, проверяя не дышит ли он. Тойви замер. Мужчина поднял его руку посмотреть, нет ли на ней колец и сказал Боярскому: «Не трать на него патрона. Он готов».
Убийцы снова пошли к амбару, и Тойви видел, что теперь к ним присоединилась жена хозяина. Вскочить и убежать сейчас было нельзя. Ему придётся лежать в этой холодной грязи и ждать. Может быть, они оставят его здесь до рассвета.
«Не стреляй!» — услышал он крик Вайсена. «Не…»
Четыре громких выстрела, крик и потом тишина. Мужчины снова втащили Тойви в амбар и бросили его лицом вниз. Кровь опять стала течь из его раны в нижней челюсти.
«Мы проверим вещи этих евреев утром, когда будет светло», — сказал Боярский. Перед тем как уйти, убийцы стащили с Тойви штаны.
«Костман? Костман, ты жив?», — прошептал Тойви, когда убедился, что в амбаре никого нет. Он нащупал тело друга, повернул его на спину и понял, что тот мёртв. Потом он раскопал в соломе тело Вайсена, в кошельке которого они держали большую часть своих денег и ценностей. Тойви был уверен, что четыре выстрела оборвали его жизнь, но когда он положил руку на его грудь, ему показалось что Вайсен дышит.
«Шмуль, ты живой?»
Глаза Вайсена приоткрылись. «Ах, это ты, — чуть не закричал он. — Я боялся, что это опять они».
«Как ты?»
«Ничего. В меня попала только одна пуля».
«Деньги при тебе?»
«Я спрятал их в солому».
Они нашли кошелёк, выбрались из амбара и, голые, под дождём побежали на заброшенную кирпичную фабрику в Избице, где когда-то Тойви играл с мальчишками в прятки. Это было так давно. Только когда они добрались до неё, мальчики присели отдохнуть. Теперь Тойви мог заняться своей челюстью. Кровь перестала идти из неё и оставалась только открытая рана. Тойви решил, что пуля не пробила кость и рикошетом отскочила в солому.
Рана Вайсена была ещё менее опасной. Три первые пули вообще не задели его, но он продолжал кричать, притворяясь раненым. И только четвёртая пуля попала ему в палец, когда он закрывал руками лицо. Она ещё торчала из кости, и мальчики сами вынули её.
Они считали, что им повезло. Если удастся избежать инфекции, они будут жить. Мальчики понимали, что Боярский будет искать их не только в лесу, но и в городе. Они были свидетелями совершённого им убийства, кроме того он знал, что у них ещё есть деньги.
Тойви и Вайсен решили разделиться. Если одного из них поймают, другой ещё может уцелеть. Вайсен решил уйти в лес. (Тойви никогда больше его не видел). Сам он постучался в дверь к Роману, своему школьному приятелю-католику. Роман уговорил отца спрятать Тойви в амбаре. Они приносили ему еду, йод и бинты.
Через три месяца, в июле 1944, в город вошли русские. Солдаты в зелёной форме на танках, на машинах, в сдвинутых на затылок пилотках. Немцы ушли на запад. Всё кончилось. Тойви был свободен. Он выжил. Он всегда знал, что выживет.
Он так мечтал об этом дне, так надеялся увидеть русских солдат, увидеть, как бегут от них немцы, вдохнуть запах победы. Он должен был быть вне себя от радости, а он не ощущал ничего, кроме глубокой печали.
Он чувствовал себя опустошённым и совершенно одиноким.