Ровно в четыре часа Джонни Найман въехал во двор лагеря I на своей роскошной кобыле
Силли. Он остановился перед пекарней рядом с мастерской портных и вылез из седла. «Подержи лошадь, — сказал он пекарю Израилю, который уже поджидал его. — Я ненадолго». Как только за ним закрылась дверь мастерской, Израиль шлёпнул кобылу, и она сама пошла через ворота в конюшню.
Печерский наблюдал за этим из окна плотницкой. Он почувствовал облегчение оттого, что хотя бы это находится под контролем и идёт по расписанию. Когда Рейхслейтнер в отпуске, начальником лагеря является Найман. И если им удастся убить его, когда они восстанут, у немцев хотя бы на несколько минут возникнет замешательство. И эти несколько минут могут означать жизнь или смерть.
Мундек принёс Найману его новый мундир. Он придерживал китель, пока нацист надевал его, и старался повернуть немца так, чтобы он стоял спиной к зеркалу, а сам в это время одёргивал рукава и застегивал ему пуговицы. Найман разрешал крутить и вертеть себя как угодно, словно невеста, примеряющая свадебное платье.
Для убийства помощника коменданта Печерский выбрал Иехуду Лернера. Как и Лейтман, он был варшавским евреем и тоже познакомился с Печерским в минском лагере. Политрук полностью доверял ему и давно зачислил его в свою команду.
Пока Мундек уговаривал Наймана хотя бы одну минуточку постоять прямо, Лернер на цыпочках вышел из комнаты, где спали портные, и одним ударом топора раскроил ему голову. Когда он падал, для верности он ударил его ещё раз. Потом вместе с другим русским они оттащили тело в заднюю комнату и спрятали его в сундук. Мундек и остальные портные сразу же вытерли пол тряпками.
Почти одновременно с Найманом в соседнюю дверь сапожной мастерской вошёл шарфюрер Фалластер. Зол и Исаак были очень рады, что Политрук выбрал именно их, чтобы рассчитаться с этим нацистом. Обычно он работал в лагере III, и в его ведении был состав вагонеток, привозивших туда обречённых на смерть узников. Фалластер был в хорошем настроении.
«Какой хороший день сегодня, — сказал он Золу. — Тепло, солнце как летом. Мои сапоги готовы?»
«Да, пожалуйста, садитесь, — наклонился к нему Зол. — Примерьте их. Я думаю, они вам будут как раз».
Фалластер стал снимать сапоги, в которых пришёл. «Слушай, мастер. Через пять дней я уезжаю домой в отпуск. Ты должен сделать пару домашних тапочек для моей жены. Ты помнишь это?»
«Конечно, — ответил Зол. — Я надеюсь, фрау Фалластер останется довольна моей работой.
Борис работал у соседнего стола. Гриша стоял около двери. Когда Фалластер стал натягивать на себя новые сапоги, Борис сзади ударил его топором, но удар пришёлся плоской его стороной. Нацист был ещё жив и попытался закричать. Зол бросился на него и заткнул ему рот. Борис и Гриша прикончили его и утащили в заднюю комнату. Вытирать пол было некогда, поэтому Исаак и Зол прикрыли его кусками кожи. Борис взял пистолет Фалластера и пошёл в мастерскую плотников с таким видом, как будто он просто ходил в уборную.
«Возьми, — протянул он пистолет Печерскому. — Скоро пригодится».
Русские обнялись. «Как вёл себя Зол?» — спросил Печерский.
«Как профессионал».
«Тогда иди скорей назад, вдруг кто-то придёт ещё».
В дверях с Борисом почти столкнулась Люка. Она так быстро бежала, что едва могла дышать. «Ты звал меня?» — спросила она Печерского.
«Побег будет меньше чем через час, — сказал он ей, пытаясь сдержать свои эмоции. — Переоденься в мужскую одежду. В платье тебе будет холодно».
«Какой побег? О чём ты говоришь, Саша?». Она была в шоке. Около клеток для кроликов, где она провела весь день, никто не сообщал ей последних новостей.
«Не трать время на вопросы, Люка. Бежит весь лагерь. Мы уже убили шестерых немцев. Сомневаться некогда».
«Я знаю, Саша. Но я боюсь. Я вижу вокруг только смерть. Не слушай меня. Делай то, что ты должен сделать».
«Мы только начали с ними расплачиваться, Люка. Подожди, пока мы выберемся отсюда. Они получат сполна. Будь сильной. Пожалуйста… для меня».
«Я боюсь, Саша». Она задрожала. На небе появились облака, стало холодно. «Не смотри на меня так. Я боюсь не за себя, а за тебя. Мне всё равно, что будет со мной». Она обняла его, прижалась лицом к его груди и заплакала.
Печерский начинал нервничать. У него не было сейчас времени для Люки. Восстание уже началось, и он был нужен его солдатам. «Возьми себя в руки, — сказал он ей как маленькому ребёнку. — Тебе не стыдно? Иди, переоденься. Когда услышишь сигнал, приходи сюда, и ты будешь рядом со мной. Поняла?»
«Да, Саша».
«Ты должна жить, маленькая Люка. Другого пути нет. Мы должны жить. Чтобы отомстить. Теперь беги. Быстро».
Люка вернулась через несколько минут с метлой в руке. «Я взяла её на случай, если кто-то спросит меня, зачем я иду в твою мастерскую», — сказала она. И, отбросив ненужную метлу в сторону, вынула из-под блузки мужскую рубашку.
«Что это?»
«Надень её», — попросила она.
«Зачем?»
«Саша, по-жа-луй-ста. Надень её. Она принесёт тебе удачу».
«Я не верю в приметы, Люка. И у меня нет времени. Я…»
«Нет! — Она была непреклонна. — Ты наденешь её». Люка стала расстёгивать его гимнастёрку. «Если ты не хочешь сделать это для меня, сделай это для своей дочки. Ты говорил мне, что она для тебя дороже всего на свете. Эта рубашка защитит тебя. И если ты будешь спасён, мы все будем спасены».
Саша влез в рубашку и, не переставая смотреть в окно, сверху надел на неё свою офицерскую гимнастёрку. На лице Люки появилась улыбка. Она поцеловала Сашу в губы и побежала в женский барак ждать свистка на перекличку.
Одной из порученных Шломо задач было проверить мастерскую портных, всё ли там в порядке. Если нет, он должен был связаться с Сашей. Никто не знал, как Мундек и двое других портных справятся с убийством нацистов, как сумеют спрятать их под своими кроватями.
Портные были в порядке, но возникла проблема с мастером по изготовлению шляп. Этот маленький польский еврей взял самые большие в мастерской ножницы и ушёл в комнату, куда утащили тела нацистов. Когда Мундек и Шломо зашли посмотреть, что он там делает, они увидели, что шляпник весь покрыт кровью. Ножницами он яростно и беспрерывно колол мёртвого Джонни Наймана и выкрикивал при этом имена своей жены и детей, забранных в газовые камеры. Портные отобрали у него ножницы, привязали его к стулу и были вынуждены заткнуть ему рот тряпками. Проблема была решена, и Шломо подумал, что из-за этого не стоит беспокоить Политрука. Если шляпник не успокоится к началу переклички, им придётся оставить его здесь и можно только предполагать, что сделают нацисты, когда найдут его рядом с трупом Наймана.
Шломо вернулся в свою мастерскую. Теперь надо было подумать, как украсть винтовки. Он выбрал из мусора длинный кусок дымоходной трубы и, положив его на плечо, отправился из лагеря I к офицерскому городку. Его никто не останавливал, потому что одной из его обязанностей было обслуживание дровяных печек, и кусок трубы мог быть его инструментом.
Обершарфюрер Грейтшус, с забинтованной рукой на повязке, вошёл в сапожную мастерскую для украинских охранников. Как их командира, его здесь обслуживали гораздо лучше, чем в мастерской для немцев. Там он должен был ждать своей очереди, здесь он всегда был первым. Когда обершарфюрер сел на стул чтобы примерить новые сапоги, появившиеся его спиной Семён Розенфельд и Аркадий Вайспапир раскололи ему череп. Они утащили его в заднюю комнату и стали ждать, не придёт ли кто-нибудь ещё. Ожидание было недолгим.
Клятт, молодой немец из Поволжья, которому Шломо платил за передачу записок из лагеря III, искал своего командира Грейтшуса. В столовой ему сказали, что обершарфюрер пошёл к сапожникам. Клятта в мастерской не ждали и ему не могли предложить примерить обувь. Сапожники сказали, что господин сержант вышел от них десять минут назад и, вероятно, пошёл в другую мастерскую. Они предложили ему посмотреть на их работу и показывали её так, чтобы Клятт стоял спиной к двери в заднюю комнату. Розенфельд и Вайспапир уже имели опыт. Клятт даже не вскрикнул. Они утащили украинца к его командиру.
Печерский, который из своего окна видел всех, кто входил в мастерские и не выходил назад, считал, что всё идёт хорошо. Найман мёртв, немцы без командира. Теперь без командира будут и украинцы. Оставался только Френцель. Если им удастся убить и его, во дворе не будет ни одного нациста для переклички, и никто не сможет остановить их, когда они пойдут к главным воротам. Но пока Френцель не возвращался проинспектировать работы в новых бараках, как его просил об этом Дрешер.
Саша начал беспокоиться, почему Френцель так долго не выходит из Административного корпуса. Неужели он там так занят? Или ищет Наймана? Может быть, он обнаружил, что не работают телефоны? Время ещё есть, сейчас ровно 4.30, но если они не прикончат Френцеля, это может стать большой проблемой.
Шломо входил в барак украинцев в приподнятом настроении. По крайней мере, пять нацистов были уже убиты и, даже если сегодня его ждёт смерть, он будет смеяться последним. Но одновременно с радостью он чувствовал страх. Если его поймают с украденными винтовками, украинцы поднимут тревогу, весь план побега рухнет, и Политруку придётся вести узников на заборы под огнём охранников. Может быть, не стоит так рисковать и лучше вернуться назад с пустыми руками?
Комната для нижних чинов была пустой. Винтовки стояли на стеллажах, как бы ожидая, когда их возьмут. Владельцы были на дежурстве, пили водку в столовой или развлекались с проститутками в домиках за станцией. В офицерской спальной тоже никого не было. В кусок дымохода, который он взял с собой, влезало только две винтовки. Можно было засунуть и больше, но мешали открытые затворы, а Шломо не знал, как их закрыть. Он снял с одной из кроватей одеяло и завернул в него дымоход и ещё три винтовки. Потом стал искать патроны. Времени оставалось совсем мало, через полчаса прозвучит сигнал, по которому рабочие лагеря II должны будут построиться и уходить в лагерь I.
Патроны он нашёл в стенном шкафу офицерской комнаты. Он набил ими полные карманы и задумался. Что теперь? Если он выйдет с этим грузом во двор, он будет как кролик на минном поле, а если останется здесь, что делать, когда войдёт украинец или немец?
Шломо решил дождаться сигнала на построение. Когда он прозвучит, я побегу через двор, и будет меньше шансов, что меня остановят, когда увидят, как я тороплюсь занять место в колонне. Он спрятал свёрток с винтовками под кровать и сделал вид, что работает над дымоходом украинской печки.
Капо Поржецкий вернулся из Северного лагеря вместе с узниками, которых посылали туда рубить лес. Прямо за ним шёл шарфюрер СС Фридрих Гаульштих. Соломон, всё ещё ожидавший Френцеля, увидел нового нациста. Он не имел понятия, зачем он пришёл во двор, обычно он работал в офисе, и евреи видели его редко, но упустить такую возможность было нельзя. Стоя у открытой двери, Соломон обратился к нему: «Господин шарфюрер, я не очень уверен, правильно ли мы делаем шкафчики для офицерской столовой. Мне нужен ваш совет. Ленивые евреи не хотят думать и стоят без дела. Не можете вы зайти ко мне на минуту?»
Гаульштих пошёл к нему. Следом за ним поспешил и капо Спитц. Если евреи не работают, капо должен немедленно пускать в ход свой кнут. Печерский увидел это из своего окна. Спитц представлял опасность. До побега оставалось меньше часа. Рисковать было нельзя. «Убери отсюда Спитца, — приказал он Поржецкому. — Быстро. Не давай ему войти в барак».
«Эй, Спитц, — позвал его Поржецкий. Немецкий еврей обернулся. Поляк крепко взял его за локоть. — Не ходи туда», — угрожающе прошептал он.
«Почему? В чём дело?». Спитц попытался вырваться.
«Если ты хочешь жить, не суй свой туда нос. Большинство немцев уже убито. Мы наблюдаем за каждым твоим шагом. Ещё один звук, и я перережу тебе горло». Поржецкий сунул свой нож под ребро немецкого капо так, чтобы он почувствовал его острие.
Спитц задрожал, но повиновался. К ним подошли ещё двое русских на тот случай, если обезвредить Спица нужно будет прямо во дворе.
Когда Гаульштих вошёл в барак, Соломон отступил от двери и сзади топором ударил его по голове. Русские утащили его в угол и снова стали ждать Френцеля. Дрешер уже второй раз сходил к нему напомнить, что его ждут в лагере I, но он не появлялся.
Обершарфюрер Бекман тоже не выходил из Административного корпуса, куда он пошёл в 3.30, отказавшись примерить новое кожаное пальто. Фельдгендлер решил, что имеет смысл убить его прямо там, несмотря на то, что внутри корпуса были спальные, и нацист возможно просто уснул там. До переклички оставалось уже очень мало времени.
Младший брат Поржецкого постучал в дверь кабинета Бекмана. Рядом с ним стоял Хаим и ещё один еврей.
«Да», — крикнул Бекман.
«Это Поржецкий. У нас проблема на складе. Можно войти?»
«Да, да, зайди».
Трое евреев вошли в комнату и закрыли за собой дверь. Бекман стоял у стола. Он был удивлён, увидев троих узников, но не проявил никаких знаков беспокойства. Пистолет и кнут были у него на боку. Младшего Поржецкого все в лагере знали благодаря его брату.
«В чём дело? — начал Бекман. — Почему…»
Поржецкий схватил его за правую руку, молниеносным движением закрутил её за спину и повернул нациста лицом к Хаиму, который начал наносить ему удары ножом. Бекман пытался вырваться и закричал, но голос Хаима был слышнее. «За моего отца! За моего брата. За всех евреев!».
Руки Хаима были в крови. Дважды он попадал ножом в кости нациста, а один раз нож согнулся и Хаим порезал себе руку. Через минуту всё было кончено. Трое евреев оттащили тело Бекмана за его стол. У них не было времени прятать его и вытирать кровь с пола.
Зельма стояла перед медицинским изолятором. Все её мысли были о том, что произойдёт сегодня с ней и с Хаимом. Она была почти уверена, что они оба погибнут. Потом она вспомнила о своей двоюродной сестре Минни. Зельма встретила её сегодня утром в прачечной. «У меня есть замечательные грибы, — сказала ей кузина. — Я приготовлю их вечером. Приходи вместе с Хаимом». Зельма хотела рассказать ей о предстоящем побеге и посоветовать, чтобы она оделась теплее и взяла с собой еду и деньги, но Хаим запретил ей кому-либо разглашать эту тайну. Теперь она сожалела о том, что не предупредила Минни.
Зельма увидела, как Хаим вместе с Поржецким вошёл в Административный корпус и поняла, что сейчас должно произойти что-то очень важное. Потом она услышала доносящиеся оттуда крики. Она затаила дыхание. «Господи! Господи! Спаси Хаима», — без устали повторяла она.
В этот момент из-за угла вывернул грузовик, направлявшийся к Административниму корпусу. За рулём сидел Эрик Бауэр. Зельма закрыла свои рот руками, как будто её мольба о спасении Хаима могла вызвать у немца подозрение.
Калимали и капо Бунио вернулись из лагеря II. Русский сразу направился в мастерскую плотников докладывать Печерскому. «Мы прикончили четверых, — сказал он. — Телефонные провода перерезаны. Электричество выведено из строя».
«Где пистолеты?» — спросил Печерский.
«Один у меня. Три остальных в лагере II. Фельдгендлер ждёт сигнала на перекличку».
«Пошли туда Соломона. Ты оставайся здесь», — приказал Политрук.
Печерский не мог принять решения, как поступить с Френцелем. Продолжать ждать его? Ещё раз послать к нему Дрешера? Или самим подать сигнал на перекличку и действовать согласно плану? Если Френцель выйдет во двор, когда они построятся, они смогут прикончить его там. Но он склонялся к тому, чтобы ещё немного подождать. Соломон не соглашался.
«Чёрт с ним. Рано или поздно он своё получит, — говорил он. — Нельзя терять время. Дорога каждая секунда».
Печерский подождал ещё минуту. Охранники на вышках, казалось, ничего не замечали. Вокруг не было ни одного немца. На небе появились облака, возможно, скоро начнётся дождь. Печерский глубоко вздохнул и кивнул Поржецкому. «Пора». Капо вынул свой рожок и в последний раз подал сигнал на перекличку.
Евреи лагеря II высыпали из бараков и начали быстро строиться. Хаим вышел из Административного корпуса, подошёл к Зельме и взял её за руку. Проехавший мимо Бауэр их не заметил. «Бекман», — было единственным словом, которое он сказал ей, пока она вытирала кровь с его лица и пиджака. Потом она разорвала свой платок и перевязала ему пораненную левую руку.
В лагере II не было ни одного немца и украинца. Поржецкий и Бунио уже ушли в лагерь I. Фельдгендлер беспокоился, что украинцам на вышках может показаться странным, что колонну евреев никто не сопровождает. Всё должно было выглядеть как обычно, предупреждал его Политрук. «Построиться, — приказал он. — Марш!» И чтобы всё выглядело совсем как всегда, начал петь песню про эдельвейс. Колонна по четыре в ряд двигалась не совсем ровно, сказывалось сильнейшее нервное напряжение, но охранники на вышках этого не замечали.
Перед самым построением Шломо нашёл двух мальчишек, которые обычно убирали украинские бараки. «Я буду стоять здесь под окном, — сказал он им. — Вы пойдёте внутрь и высунете мне в окно то, что завёрнуто в одеяло под кроватью». Мальчишки испугались. Они понимали, что если его поймают с украденными винтовками, их тоже ждёт смерть. «Мы не пойдём», — сказал старший.
«Тогда я убью вас обоих», — пригрозил Шломо и вынул нож.
Как раз в тот момент, когда звучал сигнал на перекличку, мальчики высунули из окна его кусок дымохода с привязанными к нему винтовками. Он взвалил его на плечо и с таким же видом, как будто это был его инструмент, когда он шёл из лагеря I, пристроился в колонну.
Немцев и украинцев рядом не было, но сердце Шломо колотилось. Только бы ему дойти до первых ворот. Только бы ему пройти по коридору. Только бы ему пройти через ворота в лагерь I. Там он будет в безопасности.