В этот день был Йом Кипур. Весь день ортодоксальные евреи лагеря II молились и постились. Вечером перед заходом солнца Фельдгендлер провёл с ними традиционную молитву святого дня. Раввина в Собиборе не было, но он знал службу наизусть.
Ортодоксальных евреев в Собиборе было немного, меньше ста. После молитвы они собрались все вместе, чтобы разделить между собой те скудные запасы еды, которые берегли весь день и то, что получили в подарок от агностиков вроде Шломо. «Лучше молитесь за Политрука, — шутили нерелигиозные евреи. — Только он один может помочь нам». «Мы молимся Богу чтобы он помог ему», — отвечали ортодоксы.
У Политрука это был хороший день. Шломо наточил ножи, которые Фельдгендлер принёс ему из кладовки. Их были сотни, от обычных перочинных до старинных голландских кинжалов. Шломо также наточил дюжину топоров. Каждый вечер бригада лесорубов оставляла один комплект топоров для заточки, а утром брала тот, что оставила за день до этого. Шломо сумел спрятать дюжину лишних заточенных топоров. И наконец, все нацисты, включая Френцеля, посетили мастерские для снятия размеров или примерки. Теперь Политрук знал, что его запасной план имел хорошие шансы на успех, по крайней мере в этой части.
Но были в этот день и неприятности. Тридцать евреев, работавших в Северном лагере, получили по двадцать пять. Среди них был Гриша, молодой горячий парень из русских военнопленных. Его поймали, когда он присел на минуту отдохнуть. Печерский беспокоился о нём, потому что не знал, как долго ещё сможет удерживать этого нетерпеливого юношу от необдуманных поступков.
И как раз в тот момент, когда он опять подумал о нём, в барак вбежал взволнованный и испуганный Калимали.
«Восемь человек намерены устроить побег. Они сейчас звали меня с собой. Ты должен что-то предпринять. И как можно скорее».
«Кто собирается бежать?»
«Уговаривает всех Гриша. Он сейчас в женском бараке».
Печерский вошёл к женщинам, как всегда очень спокойный. Сегодня здесь было необычно много людей. Саша увидел Люку, разговаривавшую с двумя голландскими еврейками. «Выйдем на улицу», — предложил он ей. «Что нового?» — набросились на него женщины. Они чувствовали, что некоторые мужчины очень взволнованы. «Что происходит?» Саша пожал плечами. «Я знаю столько же сколько и вы». Когда они пробирались к дверям, проходя мимо Гриши, Печерский шепнул ему: «Люка хочет поговорить с тобой».
Саша и Люка только успели сесть у входа на скамейку, как к ним подошёл Гриша. «Что ты хочешь, — спросил он её по-русски. Люка не поняла вопроса.
«Не она, — обрезал его Саша. — Я». Он взял Гришу за руку и отвёл его в сторону. «Калимали сказал, что ты собираешься сегодня ночью бежать».
«Присоединяйся», — предложил Гриша.
«Какой у тебя план?»
«Очень простой. В районе уборной нет света. Мы обрежем проволоку на заборе за уборной. Подползём к охранникам и убьём их».
«Очень просто. Но ты забыл об одном. Поле за забором заминировано. Противотанковые мины. И что, если вы наткнётесь на одну из них? Что будет с остальными? Немцы убьют нас всех».
«Кто в этом виноват? — с горечью спросил Гриша. — У них была возможность бежать вчера, месяц, год назад. Они всё ждут».
«Ты предлагал другим свой план?».
«Я здесь не так давно. Почему они не пытались бежать раньше?».
«Слушай меня, Гриша!». Печерский заговорил строгим приказным голосом. Он знал, что этот горячий русский парень подчинится только тому, кто проявит перед ним твёрдость и решительность, а не будет просто уговаривать его повременить. «Забудь свою затею. Здесь есть те, кто работает над другим планом, гораздо лучшим, чем твой. Не мешай им!»
«Кто? Кто работает?» На его лице появилась дерзкая ухмылка. «Может быть ты?»
«Может быть».
«Где? Здесь, рядом с ней на скамейке?»
Печерский пропустил оскорбление. «Угомонись. Я хочу, чтобы ты был в моей группе. Ты нам нужен, Гриша. Ты сильный. Я тебе доверяю. Ты будешь одним из моих помощников. Я дам тебе важное задание, когда придёт время. Это всё, что я пока могу сказать».
«Нет, мы не будем ждать. Мы уходим сегодня».
«Хорошо, — спокойно сказал Печерский. — Я не буду тебя отговаривать. Ты опередил нас. Наш план будет готов через несколько дней. Но твои действия разрушат его. Немцы сразу же примут меры. И ты готов наплевать на всех, потому что ты и твои друзья думаете, что убив пару охранников, вы сможете пересечь минное поле? Ты знаешь, где мины? А я знаю. И я должен предупредить тебя, Гриша. Я буду следить за тобой. И если будет нужно, я…»
«Убьёшь меня?»
«Да».
«Тогда мне нечего больше сказать».
Гриша повернулся и ушёл в женский барак. Саша вызвал Соломона и Калимали. «Установите наблюдение за уборной. Не выпускайте Гришу из поля зрения и следите за каждым его шагом. Если он решит сегодня бежать, убейте его. Без колебаний. Только его. Остальные не будут ничего делать, если увидят, что он мёртв».
Печерский сел на скамейку рядом с Люкой.
«Саша, о чем ты разговаривал с этим молодым русским?»
«Ничего особенного».
«Ты врёшь. Вы спорили. Я видела это. И я вижу сейчас по твоим глазам, что ты врёшь. И о чём все эти разговоры, когда ты сидишь рядом со мной здесь во дворе или в бараке? Ты думаешь, я не понимаю? Ты меня используешь, да, Саша?»
«Будем считать, что ты права». Он не мог смотреть ей в лицо. Ему хотелось рассказать ей о подготовке побега, обнадёжить её и подготовить к нему. Но он не имел права разглашать тайну. Кроме того, чем больше она бы знала, тем труднее было бы ей вести себя с ним естественно, так как сейчас, когда она ничего не понимала. Это было частью прикрытия, и ему было неловко перед ней. «Разве ты не говорила мне, что хотела бы видеть всех нацистов разорванными на мелкие куски?», — спросил он.
«Я говорила, Саша. Но я боюсь. Что, если нас постигнет неудача? Нас всех отправят в лагерь III. Я хочу, чтобы мы все могли убежать. Но это невозможно. Невозможно, Саша».
Она задрожала. Он хотел обнять её, как он обнял бы Элу, как обнял бы любимую женщину, поцеловать её и успокоить: «Не бойся. Всё будет хорошо. Мы можем это сделать. И мы сделаем. Я руковожу этим делом. И ведь ты веришь в меня?». Но он молчал.
«Почему нас? Почему они не могут дать нам жить? Почему? Почему?» — повторяла она снова и снова.
Он не мог ответить.
«Ты не доверяешь мне, — сказала она. — Когда я была маленькой, мне было только восемь лет, гестапо требовало, чтобы я сказала им, где мой отец. Они страшно пытали меня. Но я не сказала. А теперь… Ты, Саша…»
Со слезами на глазах она побежала назад в барак. Печерский ушёл к себе. Он ждал новостей о Грише и думал о тоненькой беззащитной Люке. Перед самым отбоем в барак вошёл Соломон и подсел к Саше. «Всё в порядке, — сказал он. — Гриша передумал. Они пошли спать».
Было воскресенье, день отдыха для нацистов и для евреев. Саша и Соломон провели его в бараке, обсуждая свой последний план. На следующий вечер Печерский должен был представить его на рассмотрение всей Организации, и он хотел быть уверенным в любой мельчайшей детали.
Первоначально предполагалось, что кто-то из узников сумеет пробраться в гараж и вывести из строя стоящие там автомобили, чтобы немцы не смогли преследовать убежавших евреев. Порезать шины, вытащить распределители, порвать проводку. Но потом они отвергли эту идею. Она была слишком рискованна. Евреям не разрешалось заходить в гараж, и, если бы кого-нибудь там поймали, всё стало бы ясно. Кроме того, лагерный шофёр Эрих Бауэр мог зайти в гараж в любую минуту. Если бы он не сумел завести свою машину, попробовал бы другую и понял, что они выведены из строя, тревога в лагере была бы объявлена немедленно.
Потом они обсудили возможность того, чтобы двое русских пленных убили двух украинцев, и надели на себя их форму. Они смогли бы подняться на сторожевые вышки, убить стоявших там украинцев и овладеть их оружием. Тогда евреи контролировали бы по крайней мере две вышки и могли бы оттуда стрелять по находившимся внизу немцам и украинцам. Но и эта идея показалась им слишком рискованной. И не только потому, что было бы весьма трудно заманить двух украинцев туда, где их можно было бы убить. Кто-то из немцев мог бы распознать еврея в украинской форме, когда он шёл бы к башне, не говоря о том, что было бы очень подозрительно, что закончившие дежурство охранники не спустились вниз.
Ещё одна идея заключалась в том, чтобы переодеть двух военнопленных в форму эсэсовцев. Портные могли сделать это так, чтобы форма сидела на них, как влитая. Переодетые узники отвели бы рабочую бригаду к главным воротам, убили бы охранников и держали бы ворота раскрытыми до тех пор, пока все узники не убежали бы в лес. Но Саша и Соломон отвергли и эту идею. Если бы кто-то из немцев обратил внимание на то, что в лагере появились новые эсэсовцы, которые ведут бригаду узников не в соответствии с расписанием работ, конец не заставил бы себя ждать.
В этот вечер капо Поржецкий пригласил Политрука прийти в мастерскую кузнецов, послушать русскую музыку и поужинать русской едой. Кузнецу удалось украсть из барака лагеря II патефон с русскими пластинками, муку и сахар. Печерский понял, что капо хочет с ним поговорить.
Саша, Соломон, Поржецкий и кузнец сидели у стола, ели блины, пили водку и слушали старые русские песни. Разговор не клеился. Поржецкий попросил кузнеца выйти, Саша кивнул Соломону, чтобы он ждал его на улице.
«Я хочу поговорить с тобой, — сказал Поржецкий, когда они остались вдвоём. — И ты конечно знаешь, о чём».
«Почему ты так думаешь?»
«А почему ты так боишься, что я догадываюсь?»
«К сожалению, мне очень трудно с тобой разговаривать. Я не знаю ни польского, ни немецкого, ни идиш».
«Это не отговорка. У тебя нет проблем, когда ты болтаешь с Люкой. И я понимаю русский. Я не очень хорошо говорю на нём, но ты можешь понять меня, солдат. Если захочешь».
«А почему я должен захотеть, капо?
«Хватит играть. Слушай. Я хочу прямого ответа. Что-то происходит. Все мои работники взбудоражены».
«У них есть веские причины».
«Да, есть. Но до твоего появления здесь они вели себя по-другому. Мне ясно, что ты что-то затеваешь. Как я понимаю, побег».
«Это твой домысел, Поржецкий. Просто домысел».
«Ты делаешь всё очень осторожно, русский. Ты избегаешь сборищ. Ты ни с кем подолгу не болтаешь, кроме как за шахматной доской. Ты проводишь время с маленькой Люкой. Она для тебя хорошее прикрытие. — Поржецкий помедлил. — Я слышал твоё высказывание на прошлой неделе, что никто не сделает нашу работу за нас».
Печерский знал, что капо слышал его слова. Фельдгендлер советовал ему остерегаться этого польского еврея. Никто не мог сказать, в какую сторону он склонится, если не будет знать, какую пользу любое мероприятие принесёт ему лично.
«Я мог бы убить тебя за одни эти слова, — сказал капо. — Но я ведь не сделал это, не так ли, русский? Я знаю, что ты обо мне думаешь, но я не хочу перед тобой оправдываться. Ты беседуешь только с этим маленьким варшавским евреем Лейтманом. Через него ты передаёшь все свои указания. Его никто не подозревает. Ты спишь рядом с ним. Вечерами ты обсуждаешь с ним ваши планы. Но я не собираюсь на тебя доносить». «Продолжай, — сказал Печерский. — Я слушаю».
«Саша, возьмите меня к себе. Со мной у вас это получится легче. Мы, капо, можем свободно перемещаться по лагерю. Мы можем говорить с кем угодно. Немцы нам доверяют. Они даже не наблюдают за нами». Печерский не ответил.
«Почему нет? — взмолился капо. — Я не верю немцам. Френцель обещает нам все блага и привилегии. Но когда придёт время, мы будем следующими за вами в очереди в душевые»
«Я рад, что ты это понимаешь, — сказал Печерский. — Но почему ты пришёл с этой проблемой ко мне?».
«Потому что ты лидер, солдат. Давай не тратить время на пустую болтовню. Мы должны идти вперёд».
«Мы? — спросил Печерский. — Кто это мы?».
«Я и капо Бунио».
«И капо Спитц, немецкий еврей?»
«Ему нельзя доверять».
С тех пор как Фельдгендлер предостерёг его, Печерский внимательно следил за Поржецким. В пиджаке нараспашку и лихо сдвинутой на затылок шапке, он ходил по лагерю, как будто считал себя офицером СС. В руке у него всегда был кнут, и он часто им пользовался.
Когда однажды ему понравилась женщина, он донимал её до тех пор, пока она не уступила. Возможно, он даже пригрозил ей отправкой в лагерь III, если она не согласится лечь с ним в постель. Но Фельдгендлер также говорил ему, что Поржецкий никогда ни на кого не доносил.
«Скажи мне, — неожиданно спросил Печерский, — ты смог бы убить немца?».
Капо на секунду задумался. «Если бы это было важно для плана, если бы я был должен — да».
«А если нет?»
«Трудно сказать. Я никогда об этом не думал».
«Ну что, время идти спать». Печерский решил не давать польскому еврею ответа до тех пор, пока он не поговорит об этом с Соломоном, а потом с Фельдгендлером. «Спокойной ночи».
Саша и Соломон долго обсуждали вопрос о капо. Они знали, что им нужно принять решение до завтрашнего вечера, на который была намечена встреча Организации. Они понимали, что участие капо может быть очень полезным и облегчит осуществление плана. Но можно ли им доверять?
Печерский склонялся к тому, чтобы привлечь Поржецкого, потому что он не сразу сказал ему, что может убить немца. Если бы он был провокатором, он бы ответил: «Конечно. Всё что скажете». Это ещё не было достаточным основанием для принятия решения, и Саша полагался больше на свой инстинкт. Он считал, что прекрасно разбирается в людях. Польский капо хочет сбежать из Собибора не меньше его самого, а возможно даже больше. Поржецкий может стать более опасным, если его не включить в план.
В тот вечер они не приняли никакого решения.