Её звали Люка. Она была немецкой еврейкой, но большинство узников считало её голландкой, потому что её привезли на поезде из Голландии. Ей было восемнадцать, короткие каштановые волосы, спокойная и не болтливая. Печерский запомнил её с первого вечера в женском бараке. Он выделил её не только потому что она была красивая, а потому что увидел в ней уверенность и способность за себя постоять. Это было отличное прикрытие. Все будут завидовать Печерскому, потому что у Люки не было любовника, хотя многие мужчины пытались добиться её расположения.
Вначале Соломон был у них переводчиком. Поскольку все знали, что Политрук не говорит и не понимает идиш, ни у кого не вызывало подозрения, что они проводят время втроём в женском бараке или во дворе. Постепенно они научились объясняться друг с другом на примитивном немецком, сопровождая его жестами и знаками.
Саша и Люка встречались каждый вечер в женском бараке или сидели рядом на скамейке. Соломон общался с другими членами Организации, периодически подходя к Саше, как будто для того чтобы помочь ему, а на деле передавал ему новую информацию. Выслушав, Саша отсылал его обратно, чтобы передать своё мнение и узнать дополнительные детали. Люка не понимала о чём они говорят, но ей казалось естественным, что у Саши есть такой близкий заботливый друг. И кроме того ей нравился худощавый варшавский еврей с таким добрым и понятным голосом.
Печерский узнал, где были зарыты в землю мины и из их описания понял, что его предположение было верным. Это были противотанковые мины, у которых взрывная волна шла вверх, а не в стороны. Это было преимуществом. Если бы кто-нибудь наступил на такую мину, совсем не обязательно, чтобы она уничтожила всех в радиусе тридцати метров. Саша понимал, что мины были большой, но всё-таки разрешимой проблемой. Кроме того он надеялся, что немцы не заминировали пространство прямо за своими бараками. В случае, если бы партизаны напали на лагерь и мины стали бы рваться, их осколки могли пройти через стены офицерских домиков и едва ли немцы пошли бы на такой риск.
«Узнай, что делают евреи в сапожной и портняжной мастерских. Кто наблюдает за их работой, как часто приходят туда немцы», — сказал Печерский Лейтману. Соломон вернулся через полчаса. «Во главе мастерских стоят члены Организации, — сказал он. — Немцы и украинцы заказывают обувь, формы, туфли для своих жён. Они заходят, чтобы мастера сняли размеры и для примерок. Никто не приходит туда регулярно. Иногда заскакивают Вагнер и Френцель».
Соломон узнал также, что в лагере II немцы и украинцы часто заходят на склады, особенно после прибытия нового транспорта — поискать хорошую одежду, сувениры или вещи для продажи. Он рассказал Саше, как собираются и хранятся ценности в Административном корпусе. «Немцы жадные, — сказал Соломон. — На этом тоже можно сыграть».
Печерский анализировал всю получаемую информацию. Она открывала для него новые возможности. Идеи теснились в его голове. «Узнай, какая у немцев отпускная система. Как часто и как надолго их отпускают из лагеря. Узнай всё, что можно». Печерский понимал, что детальное знание распорядка жизни лагеря будет жизненно важным для успешного побега. Если бы он мог предугадать момент, когда немцы будут не столь внимательны как обычно, у евреев были бы лучшие шансы.
Саша осмотрел двор. Всё вокруг шло как по часам, так же ровно как вся нацистская машина смерти. Соломон разговаривал с узниками, переходя от одной группы к другой. Планирование побега было единственной заботой Саши за последние две недели. Оно давало ему надежду, оно помогало ему пережить неопределённость, страх и тяжёлую работу. А теперь появилась ещё и Люка, изящная и красивая, в этом жутком, жестоком мире Собибора. В нём росло чувство к ней, и ему уже начинала не нравиться ложность и обманчивость их отношений.
Но он не мог позволить себе сказать ей правду и дать волю эмоциям. Они не могли стать любовниками, неважно как бы сильно он не хотел её. Он уже очень давно не был с женщиной, и вся энергия нужна была ему для побега. Жизнь шестисот мужчин и женщин зависела от него. И, чтобы сконцентрироваться на этой задаче, он должен быть свободным — умственно, физически и эмоционально.
«Сколько тебе лет, Люка?», — спросил как-то вечером Саша. Они сидели на досках около женского барака. Она курила сигарету, которую ей дала голландка, сортировавшая одежду в лагере II. Сама Люка тоже работала в этом лагере. Она ухаживала за сотней ангорских кроликов, кормила их салатом и чистила их клетки. Кролики принадлежали Френцелю, и он беспокоился и следил за ними, как рачительный фермер.
«Восемнадцать», — ответила она.
«А мне тридцать четыре, — сказал Саша. — Я почти гожусь тебе в отцы. И ты должна слушаться меня как отца». Его чувства к ней были смешанными. Он хотел её и в то же время смотрел на неё как на свою дочь. Он хотел защитить её. Он планировал побег не только для Соломона, Бориса, Калимали и Фельдгендлера. Побег был и для Люки.
«Хорошо, — покорно сказала она и кивнула головой. Ей уже нравился этот вежливый, но строгий русский. — Я буду тебя слушаться».
«Тогда брось курить». Несуразность этого требования удивила её. Он сидел во дворе, окружённом колючей проволокой и сторожевыми вышками, вокруг были пулемёты, кнуты и запах смерти, а он беспокоился о её здоровье.
«Я не могу, — сказала она. — Нервы».
«Ерунда, а не нервы. Это просто плохая привычка».
«Пожалуйста, Саша, не говори так. Ты знаешь, где я работаю. С кроликами. А через щели в заборе я вижу голых мужчин и женщин, даже детей, как их ведут в лагерь III. Я смотрю на них и меня начинает трясти как в лихорадке. Я не могу отвернуться. Я не могу закрыть глаза. Иногда они начинают кричать «Куда они ведут нас?», как будто они чувствуют, что я их слышу. А я только молча смотрю на них. Должна ли я крикнуть им, Саша, что они идут на смерть? Поможет ли это им, Саша?»
Это был не вопрос, а крик боли. Ему захотелось обнять её, утешить, сказать чтобы она не переживала, что он позаботится о ней и выведет её из этого ада. Что скоро будет конец и нацистам, и газовым камерам. Но он только сидел и слушал. И его добрые глаза сказали ей то, что он думал.
В тот вечер Люка рассказала ему, что она немецкая еврейка из Гамбурга. Её отец был антифашистом и, когда Гитлер пришёл к власти, гестапо выдало ордер на его арест. Он ушёл в подполье.
«Они арестовали и мучили маму. И меня тоже, — сказала она как само собой разумеющееся. — Но мы не сказали им, где отец. А ему потом удалось сбежать в Голландию».
Когда Германия захватила Голландию, продолжила Люка, отец смог убежать ещё раз, а всю остальную семью увезли в Собибор. «Обоих моих братьев отправили в лагерь III, а меня и маму выбрали на селекции… Скажи мне, Саша, когда это кончится?»
Он хотел рассказать ей о подготавливаемом побеге, посоветовать ей не терять надежды и верить, но, связанный правилами конспирации, промолчал, и вопрос повис в воздухе.
В течение следующих нескольких дней Печерский и Лейтман допоздна шептались на своих койках, обсуждая полученную от Фельдгендлера информацию. Организация контролировала все мастерские лагеря I и держала лидерство в лагере II. Этот фактор способствовал любому плану побега и Печерский должен был это учитывать. Проблема была в том, что никто в Организации, кроме него и Калимали, не умел убивать. А если разработанный им план предполагал бы хладнокровное и быстрое убийство нацистов, то он не был уверен, можно ли рассчитывать на членов Организации.
Лояльность капо ещё следовало проверить. Берлинца уже не было, и Поржецкий помог в его ликвидации. Это давало возможность Организации надеяться на него в будущем, но без помощи остальных капо рассчитывать на успех побега было почти невозможно.
Как отнесутся остальные узники к попытке побега, тоже было неизвестно. Конечно, среди них были и доносчики. Они всегда есть в таких ситуациях, но никто не знал, кто они. Некоторые из узников были слишком слабы чтобы попытаться бежать, или по крайней мере они убедили в этом самих себя. Возможно, голландские евреи, которые не говорили по-польски, не захотят уходить из лагеря, считая что у них больше шансов уцелеть здесь чем в лесу, где их наверняка поймают и убьют. А некоторые немецкие евреи, которые ещё продолжали думать, что нацисты считают их лучше других, тоже не захотят бежать. Эту проблему нельзя было решить путём опроса, чтобы не разглашать секретности подготовки. Печерский и так опасался, что кто-то из членов Организации может не сдержаться или заговорить во сне, и немцы узнают об этом. Они с Лейтманом решили, что никто в Организации не должен знать деталей плана, даты и времени до самой последней минуты.
Поскольку начальство щедро давало устававшим от убийств эсэсовцам отпуска, в обычный день в лагере было не больше пятнадцати-двадцати немцев. И весьма маловероятно, что каждый из них ходит с автоматом или пулемётом, что облегчало задачу узников. Узнать график отпусков было невозможно, поэтому нельзя было заранее знать, кто из эсэсовцев будет в лагере в день побега. Опасаться следовало троих — коменданта Рейхслейтнера, которого немцы и украинцы боялись и слушались беспрекословно, а также Вагнера и Гомерски. Они были неглупы, очень подозрительные и абсолютно непредсказуемые.
Двести украинских охранников были очень смелыми и храбрыми против безоружных и беззащитных узников. Трудно сказать, как они поведут себя в бою. Большинство из них не имело понятия о военной дисциплине, что такое отсечь огнём, вести огонь на поражение или другие военные премудрости. Кроме того, обычно половина из них уже с утра была пьяна[12]. Многие украинцы ненавидели немцев, но рассчитывать даже на малейшую помощь с их стороны было нельзя, потому что большинство также ненавидело и евреев. Печерский знал, что часть украинцев была готова переметнуться к партизанам, если бы это сулило сиюминутную выгоду. Но пока русские находились за тысячу километров от Собибора, этот вопрос не стоял на повестке дня.
Печерский не знал, есть ли пулемёты у стоящих на вышках охранников. Обычно немцы не доверяли пулемёты украинцам. Трудно было сказать, сколько евреев может погибнуть, даже если охранники окажутся хорошими стрелками и будут использовать свои полуавтоматические маузеры, но если у них есть пулемёты, потери могут быть очень большими.
Самым слабым звеном в охране лагеря были главные ворота. Здесь был только один забор, не было рвов и не было мин. Это давало евреям шанс, вырвавшись из ворот, через железнодорожные пути бежать прямо в лес. Но здесь заключался и большой риск, потому что ворота охранялись круглосуточно и не украинцами, а эсэсовцами с пулемётом.
Разумнее всего было бежать или ночью или перед заходом солнца. Это давало беглецам шанс до рассвета уйти как можно дальше от лагеря.
Неподалёку от офицерского компаунда стоял небольшой бетонный дом. Печерский знал, что здесь находится склад оружия, но доступа к нему не было. На двери склада висел большой замок, и ни один еврей не имел права даже приближаться к этому дому. Замок можно было только взорвать или вырвать вместе с петлями, но не было сомнения в том, что охранники на вышках откроют огонь по любому, кто к нему подойдёт. Если бы евреям удалось овладеть арсеналом, они были бы вооружены не хуже немцев и украинцев.
Несмотря на восстание в Треблинке, немцы в Собиборе не принимали никаких дополнительных мер предосторожности. Они даже не опасались появления среди узников русских военнопленных. И, управляя эффективным и на редкость жестоким лагерем, они не понимали, что создали здесь группу сообразительных, эмоционально и физически сильных евреев, которые ненавидели их больше, чем они сами ненавидели евреев. Это были те, кому повезло уцелеть, кто готов был идти на любой риск, евреи, которые знали лагерь лучше, чем сами немцы и, за редким исключением, были здесь ещё дольше, чем их палачи.
Стратегия побега должна была концентрироваться на двух аспектах — месть и свобода. Хотят ли узники убить как можно больше немцев и разрушить основную часть лагеря, если допустить мысль о том, что вырваться отсюда им не удастся? Или они должны ориентироваться на прорыв и не рисковать, убивая больше немцев, чем нужно, только для этого? Или они должны убивать и разрушать, надеясь на то, что хотя бы некоторым евреям удастся бежать? Печерский не мог решить, какой стратегии следует отдать предпочтение. Вместе с Лейтманом они решили работать над обоими планами и потом выбрать из них наиболее осуществимый.
К разработке первого плана Печерский был вынужден привлечь Бориса. Он не хотел раньше времени ставить его в известность о подготовке побега, потому что этот большой добрый медведь отличался несдержанностью характера и не всегда держал язык за зубами. Но ему нужны были рекомендации профессионального минёра, и у него не было выхода. Когда первый план был готов, он велел Лейтману устроить встречу с Фельдгендлером, только с ним одним.
Они встретились вечером 7 октября после работы за шахматным столиком. Лейтман сидел рядом, переводил и приглядывал за двором.
«Мы можем доверять рабочим в мастерских — обувной, портняжной, механической и плотницкой?», — спросил Печерский.
«В портняжной, плотницкой и обувной, да, — ответил Фельдгендлер. — Их шефы полностью доверяют польским евреям. Относительно механической я не очень уверен. Там много иностранных евреев. Шломо им не доверяет. Он считает, что кто-то из них доносил на него Берлинцу. Но он не знает кто».
«Забудем про механиков, — сказал Саша. — Сконцентрируемся на остальных. Я хочу, чтобы ты сделал следующее. Завтра утром попроси двух немцев прийти в обувную и портняжную мастерские для снятия размеров или примерки. Назначь это на время от четырёх до четырёх тридцати. Позови того, для кого работа уже готова или следующего на очереди на новый костюм или башмаки. Делай всё как всегда, ничего необычного, чтобы не вызвать подозрений. Потом попроси Френцеля прийти в плотницкую что-нибудь проверить к четырём тридцати. Это должен быть серьёзный предлог, с Френцелем надо быть осторожным».
Фельдгендлер кивнул и подвинул фигуру на доске. Он не стал спрашивать, для чего это. Он был очень рад, что наконец дело сдвинулось. Ему было ясно, что у Политрука уже созрел план.
«Проверь время, когда они придут, — продолжал Печерский. — Мне нужно время с точностью до минуты. Скажи шефам, чтобы они не держали немцев больше десяти минут и чтобы они никому в мастерских не говорили о том, что немцы пришли по нашей просьбе. Потом сообщи результаты Лейтману».
Фельдгендлер пытался сосредоточиться на шахматной партии, но ему хотелось задать русскому сотню вопросов. Саша видел это и, чтобы удовлетворить любопытство польского еврея, сказал: «Я работаю над одним планом, но он ещё не готов. Мы обсудим его позже. А пока я расскажу тебе о другом плане».
Печерский объяснил, что механическая мастерская была всего в пяти метрах от первого забора. Между первым и третьим забором ещё четыре метра. От третьего забора до конца минного поля ещё пятнадцать метров. Добавь ещё пять метров от стены мастерской до стоящей в середине печки. Получается тридцать метров.
«Мы выкопаем туннель, — сказал он. — Печка будет прикрывать его вход. Шум в мастерской заглушит шум, который будет от раскопки. Туннель должен быть глубиной точно восемьдесят сантиметров. Глубже мы наткнёмся на воду. Один из моих людей минёр. Меньше — мы наткнёмся на мины. Нам нужно будет спрятать девятнадцать кубометров грунта. Сначала мы будем складывать его под пол. Потом найдём другие способы. Минёр будет наблюдать за работой, чтобы туннель был надёжным. Мы сможем его сделать за двенадцать-пятнадцать дней».
Фельдгендлер был очень разочарован. Организация уже давно думала о туннеле, но отвергла эту идею. Грунт был чистый песок, и они не думали, что можно долго держать в секрете такую работу. Правда, если ею будет руководить минёр, может быть это реально? Но механическая мастерская была плохим местом для туннеля, учитывая подозрения Шломо.
Печерский заметил реакцию Фельдгендлера. Он сказал, что тоже понимает рискованность этого плана. Шестьсот человек должны будут проползти через этот туннель за время с одиннадцати ночи до шести утра. «Некоторые узники могут испугаться. Могут возникнуть споры, кому ползти раньше других. Некоторые могут отказаться бежать и стать доносчиками, — добавил он. — И мы не сможем это предотвратить».
Фельдгендлер вздохнул с облегчением, когда увидел, что Саша и сам понимает рискованность этого плана. А ведь им пришлось бы ещё и найти способ взломать закрытые на ночь бараки, чтобы бежать смогли все желающие.
«Нам нужно будет семьдесят острых ножей и топоров, если наш план провалится и нам придётся драться, — сказал Саша. — Попроси Шломо, чтобы он начал их делать. По несколько штук в день. У нас ещё есть время. Мы раздадим их перед самым побегом».
По мере того, как Печерский развивал свои мысли, у Фельдгендлера тоже росло чувство уверенности, что план можно осуществить. Если немцы узнают об этом до того, как туннель будет готов, едва ли они убьют всех узников. Если их накроют во время побега и придётся драться, по крайней мере, часть нацистов будет убита, а кто-то из евреев сумеет вырваться на свободу. О чём ещё можно мечтать? В любом случае это лучше, чем просто ждать смерти.
«Есть ещё одно дело, — сказал Печерский. — Соломона и меня нужно срочно перевести в плотницкую мастерскую. Есть вещи, которые я хочу проверять сам и находиться по возможности ближе к месту подкопа. Мне нужно будет принимать решения немедленно».
«Это можно устроить, — ответил Фельдгендлер. — Но есть маленькая проблема. Капо Бунио кое-что знает. Он спросил одного из наших в вагонной команде, может ли он бежать вместе с нами. Наш человек сказал, что он ничего не знает о побеге. Он думает, что это хорошая идея — включить Бунио. Ему можно доверять».
«А что ты скажешь?»
«Я сказал ему, что не приму решения, не поговорив с тобой. Я сказал ему, что командир — Политрук».
Печерскому это понравилось. «Я много думал относительно капо. Было бы очень хорошо включить их. Они более свободно перемещаются по лагерю, и немцы доверяют им больше. Но это очень большой риск…»
Соломон занервничал. «Оставьте капо на следующий раз, — сказал он. — Сейчас нам лучше разойтись. Мы и так уже долго сидим здесь».
Фельдгендлер и Саша сделали ещё несколько ходов на доске. «Мат», — сказал Фельдгендлер.