Зельма заболела тифом, и Хаим очень беспокоился о её состоянии. Он и Улла помогали ей дойти до туалета, сбивали температуру холодными компрессами и следили за тем, чтобы сыпь на её теле не лопалась, иначе она могла получить гангрену. Во время перекличек он поддерживал её, а в течение дня на сортировке одежды делал всё, чтобы она могла отдыхать, если рядом не было нацистов.
Но в субботу температура поднялась до 40 градусов, она часто теряла сознание и временами не понимала, где находится. Джозел оформил ей температурную карточку и пообещал Хаиму, что если она не поправится в течение трёх дней, он порвёт эту карточку и оформит новую. К понедельнику температура спала, но она была ещё очень слаба, и на перекличке Джозел сказал, что она больна.
Вагнер ещё не вернулся из отпуска, а Френцель, который не хотел, чтобы евреи считали его добрым, когда ему доложили, что четырнадцать узников больны, заподозрил, что капо выгораживают своих друзей. С кнутом в руках он стал бегать по баракам и кричать: «Встать, всем встать!»
Хаим беспомощно наблюдал, как разъярённый нацист ворвался в женский барак. Если бы он только мог наброситься на него, вырвать у него кнут и отогнать его от больной Зельмы. Он понимал, что это конец. Вышедшие из барака больные мужчины уже стояли отдельной маленькой группой. Это означало только одно — лагерь III.
Зельма была единственной больной женщиной. Когда Френцель увидел её, он, как всегда, улыбнулся ей и сказал: «Иди на работу. Всё будет хорошо». Зельма была настолько слаба, что даже не испугалась предстоящего дня. Она смутно понимала, что Френцель, который никогда раньше не обижал и не бил её, и на этот раз спас ей жизнь. Она сумела встать и выйти на улицу. Когда она увидела Хаима, она подошла к нему и стояла в строю рядом с ним, опираясь на его руку.
Как доктор, перед которым сразу оказалось большое количество больных, Френцель вглядывался в лица стоявших перед ним узников. Действительно, все они выглядели слабыми, у некоторых на лицах была красная сыпь, но Френцель сообразил, что он уже видел этих людей такими же больными ещё неделю назад. И тут его осенило. Медик Джозел его обманывает и вместо трёх дней даёт возможность этим людям поправляться гораздо дольше и избежать отправки в лагерь III. Он прошёл вдоль колонны узников и, заметив Джозела, крикнул ему: «Ты следующий на очереди. Ты от меня не спрячешься. Я тебя достану».
Джозел не строил себе иллюзий. Он будет стараться избегать Френцеля, но он знал, что нацист не забудет так быстро то, что понял сегодня. И если его в ближайшие дни не отправят в отпуск, дни Джозела сочтены.
Когда Френцель стал уводить группу больных, жена одного из них, видимо голландская еврейка, вышла из колонны рабочих. «Убийца! Убийца! — кричала она Френцелю. — Возьми меня вместе с ним. Я не буду без него жить. Убийца! Подонок!». Она подбежала к мужу, ласково обняла его и вместе с группой двинулась в сторону лагеря III. Она шла, гордо и высоко подняв голову, и осторожно поддерживала мужа. Френцель не пытался остановить её и только презрительно улыбался.
Когда он вернулся уже без больных евреев, бригада Северного лагеря, куда входили Борис и Саша, построилась на выход. Рядом с воротами, с забинтованной рукой стоял обершарфюрер СС Грейтшус, новый командир украинских охранников. Он был ранен во время бомбёжки русскими самолётами, когда возвращался из отпуска. Во время его отсутствия предыдущий командир, шарфюрер Гойтцингер, был убит украинцами, и нацисты не нашли убийцу. Эстер знала об этом от Володи, украинца, работающего на оружейном складе.
Однажды, когда она, как обычно, очищала патроны от ржавчины, Володя зашёл на склад, чтобы взять оружие для еженедельных тренировочных стрельб на полигоне вне лагеря. Он подмигнул ей и, когда снимал с полки большой крупнокалиберный пулемёт, сказал: «Подожди, скоро ты увидишь, что сегодня случится». Эстер была так испугана, что не стала ни о чём спрашивать.
На следующий день, когда новость о том, что шарфюрер Гойтцингер погиб в результате взрыва, стала известна всему лагерю, Володя сказал ей: «Я тебе говорил вчера, что что-то случится».
Печерский рассматривал смерть Гойтцингера как добрый знак для Организации. С новым командиром в экстремальной ситуации украинцы окажутся ещё более недисциплинированными и будут представлять меньшую опасность. Кроме того, он узнал от Фельдгендлера, что комендант Рейхслейтнер и обершарфюрер Гомерски оба уехали в отпуск, а Вагнер ещё не вернулся. Это означало, что старшим в лагере будет Джонни Найман. Френцелю поручат наблюдать за работающими евреями, а без Гомерски жизнь в Северном лагере станет легче.
Неожиданно, но очень печальным способом нацисты решили ещё одну стоявшую перед Организацией проблему — что делать с евреями лагеря III. Организация не хотела оставлять их в лагере после побега, но и не могла взять их с собой. Теперь эта проблема отпала, потому что на перекличке Френцель сказал что все евреи лагеря III убиты за попытку побега. Печерский и Фельдгендлер понимали, что евреев убили не потому, что они пытались бежать, а потому, что эшелоны уже давно не приходили, работы в лагере III не было и нацисты просто от них избавились. Они придумали историю о побеге, чтобы напугать евреев лагеря I. Ну, по крайней мере, узники лагеря III погибли не из-за Печерского и Фельдгендлера. Хотя это было очень слабым утешением.
Сашин друг Борис очень обрадовался, узнав, где был ранен обершарфюрер Грейтшус. Поэтому, когда Френцель приказал русским военнопленным петь, он сказал Саше: «Давай споём «Марш лётчиков».
«Начинай, — согласился Саша. — Остальные поддержат».
И, как кантор в синагоге, Борис медленно и торжественно запел: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». А когда они проходили мимо Грейтшуса, подхватила вся колонна: «Всё выше, и выше, и выше ведём мы полёт наших птиц».
Грейтшус понимал украинский и хорошо знал эту песню. С искажённым ненавистью лицом он бросился к колонне и стал хлестать узников кнутом. Но больная рука мешала ему размахнуться, и удары получались слабыми. Это злило его ещё больше. Не понимавший песни Френцель решил, что коллега развлекается. Он положил ему на плечо свою руку и улыбнулся.
Организация собралась в мастерской плотников и выставила на дворе дозорных, чтобы следить за немцами. Все знали, что Печерский должен представить детально разработанный план восстания и с нетерпением ждали его сообщения.
Прежде всего, Политрук рассказал о своей беседе с Поржецким и опросил мнение каждого из собравшихся. Было решено привлечь к участию двух польских капо, но ничего не говорить немецкому еврею. «Позови Поржецкого», — сказал Саша сидящему рядом Борису. Поржецкий был более важным, чем Бунио, который не имел права передвигаться по лагерю II. «Он должен слушать это. Он нам нужен».
Когда капо сел, Политрук обратился к нему: «Мы решили рассчитывать на тебя, Поржецкий, хотя ещё не очень в тебе уверены. Я надеюсь ты понимаешь, где сейчас находишься. Если нас постигнет неудача, тебя убьют первого. Или немцы, или мы».
«Я знаю. Не беспокойся».
«Это хорошо. Значит, мы понимаем друг друга».
Печерский повернулся лицом к слушателям: «Вот мой план, товарищи. Во-первых, мы должны убить немецких командиров. Одного за другим и без звука. Малейшая неосторожность или промедление грозят провалом. Это должно быть сделано в течение одного часа. Если мы задержимся, кто-то из нацистов может заметить их отсутствие и поднимет тревогу. Немцев убьют топорами мои русские солдаты. Они это умеют. Вторая часть плана — это восстание. К этому моменту у нас уже будет несколько пистолетов. Вопросов пока нет?»
Все молчали, обрадованные тем, что-то о чем они так долго мечтали и шептались, наконец, началось. Теперь уже поздно поворачивать назад, теперь они пойдут только вперёд.
Печерский чувствовал это. Ему было очень важно, чтобы они поверили в то, что его план может быть осуществлён. Сам он не был в этом убеждён. Да, они сумеют убить нескольких немцев. Но он понимал, что их подстерегает множество случайностей и неожиданностей. Где-то что-то может не получиться. И даже если им будет сопутствовать успех, настоящий успех, далеко не все сумеют добраться до леса.
«Теперь детали, — продолжил он. — В 3.20 Поржецкий найдёт причину взять двух русских отсюда, из мастерской плотников, в лагерь II. Я выберу людей в последнюю минуту. Они убьют сколько смогут немцев до того, как услышат первый сигнал на перекличку».
Печерский знал от Фельдгендлера, что невозможно заранее предсказать, кто и где будет находиться в лагере II. Поэтому убивать там немцев придётся в зависимости от конкретной обстановки. Это была самая слабая часть плана. Непредсказуемость могла помочь им, но могла и разрушить весь план.
«Фельдгендлер будет отвечать за то, чтобы под разными предлогами заманить немцев на склады и в мастерские. Они должны быть убиты в течение одного часа. Фельдгендлер составит расписание, кто из немцев куда должен прийти. Русские выполнят эту работу. Все вопросы и изменения должны сообщаться мне немедленно. Я буду весь день у плотников. Ясно? Если увидите, что кто-то из евреев в лагере II будет представлять опасность, заставьте его замолчать. Делайте всё что угодно, если нет другого выхода, убейте его. Я хочу, чтобы после 3.30 никто из лагеря II не шёл в лагерь I, если только его не отправил я или Фельдгендлер».
Печерский посмотрел на лица тех, кто его слушал. Он много раз видел лица солдат, когда перед ними ставили важную задачу. И это были лица солдат, напряжённые и взволнованные. Понимают ли они, что многие из них погибнут в этот день, подумал он.
«Маленький Дрешер будет связным между мной и Фельдгендлером, — продолжал Печерский. — Он доложит мне в 4 часа о том, кто из немцев убит, кто ещё жив и какие возникли проблемы. К этому времени должна быть перерезана телефонная связь между лагерем II и офицерским компаундом, а также наружная телефонная линия. Это необходимо для того, чтобы когда мы вырвемся, немцы не смогли вызвать помощь из Люблина или Влодавы. Электричество должно быть отключено как раз перед первым сигналом на перекличку. Нам будет гораздо лучше, если в темноте немцы не смогут видеть, что происходит. Фельдгендлер выберет людей, чтобы отрезать телефоны и вывести из строя генератор. Нужно послать на это тех, кто обычно там работает, чтобы не вызывать подозрений».
Никто не возражал.
«Ровно в четыре мы начинаем убивать немцев здесь, в лагере I. Пригласим их в мастерские, по одному, на примерку. Но звать надо только тех, у кого есть повод прийти. Никто не должен ничего заподозрить. Не приглашайте никого в мастерскую Шломо, там есть доносчик. Русские будут прятаться в каждой мастерской. Они расправятся с немцами. К 4.30 всё должно быть кончено».
Напряжение в комнате нарастало. Печерский чувствовал это и продолжал отдавать приказы так, как будто совершенно точно знал, что и когда должно быть выполнено. Люди должны ему доверять.
«В своих мастерских расскажите об этом всем, кто должен знать. Будет хуже, если они будут застигнуты врасплох. Если какой-нибудь еврей попытается убежать, начнёт сходить с ума и кричать, остановите его. Заставьте замолчать. Да, если надо, убейте его. У нас нет выбора».
«В пять часов начнётся вторая часть нашего плана. Рабочие из лагеря II пойдут, как обычно, на перекличку. Неважно, кто поведёт их, Бунио, Поржецкий или Спитц, всё должно быть как обычно. Все в ногу, песни, выглядеть усталыми, полное повиновение. В случае чего, Поржецкий, пускай в ход кнут». Капо улыбнулся.
«В 5.30 Поржецкий свистком подаст сигнал на перекличку. Но в этот раз свисток будет сигналом к побегу. Мы построимся как обычно. Френцель будет уже убит, и командовать будет Поржецкий. Тут возможны два варианта, но в любом случае нашим лучшим оружием станет неожиданность».
«Мы встанем в колонну по четыре. Во главе пойдут русские. У нас уже будут пистолеты от убитых немцев. Поржецкий поведёт нас прямо к главным воротам, как будто он выводит нас из леса, как лесную команду. Немцы и украинцы будут так удивлены, что мы идём без эсэсовского сопровождения, что они и не попытаются нас останавливать. Если нам повезёт, мы просто выйдем из Собибора. Дорога не заминирована. Пока мы будем идти, русские взломают замки и проникнут на склад оружия. Если это удастся, мы будем вооружены лучше немцев, и тогда взорвём весь лагерь».
«Если нас остановят до того, как мы подойдём к главным воротам, тогда надо рассыпаться. Каждый будет сам за себя. Фельдгендлер обеспечит, чтобы у нескольких человек были ножницы разрезать колючую проволоку на заборах. Лучше всего проходить через заборы за офицерскими домиками или справа и слева от главных ворот. Я уверен, что там нет мин».
Никто не задал Печерскому совершенно очевидных вопросов. «А что случится, если немцы обнаружат отсутствие некоторых эсэсовцев ещё до переклички? Что, если Поржецкий не сумеет заставить евреев построиться в колонну, чтобы идти к главным воротам? И что будет, когда они достигнут леса, без оружия и без карт?».
«Мы с Соломоном обдумали все варианты, — сказал Печерский. — Этот кажется нам самым лучшим. Никто не возражает, так что будем считать, мы договорились. Встретимся завтра вечером, чтобы уточнить последние детали. И тогда я назначу день. Запомните. Никому ни слова. Ни жене, ни любовнице, ни брату, ни другу».
Не было никаких дискуссии, и члены Организации по одному стали выходить из мастерской. Печерский знал, что у каждого из них голова полна сомнений, но в одном он был уверен — сколько-то немцев они убьют. Сколько, он не знал. Так же как и сколько евреев останется в живых.
И ещё в одном он почти не сомневался. Едва ли им удастся сохранить втайне подготовку к побегу до самой переклички. Кого-то из убитых немцев станут искать. Кто-то из евреев начнёт паниковать и может сорвать весь план. Могут обнаружить обрезанные телефонные провода. Кто-то из нацистов, которых будут убивать в мастерских, может сильно закричать и выбежать оттуда с разбитой головой, но ещё живым. Или нацист увидит топор, спрятанный у еврея под пиджаком. Нет, подумал Печерский, им не дотянуть до переклички. Но, по крайней мере, умирая, они заберут с собой часть этих убийц и погибнут в бою, как евреи Варшавы, Треблинки и Белостока. И если нацисты раскроют их план, хоть кто-то из евреев сумеет, прорвавшись через забор, уйти в леса. Ради этого стоило рисковать.
Выйдя во двор, Печерский отозвал в сторону капо Поржецкого. В последние дни он заметил, что спускающиеся со сторожевых вышек украинцы вынимали из своих винтовок патроны и отдавали их тем, кто шёл их заменять. Это могло означать две вещи. Либо немцы совершенно перестали доверять своим помощникам, либо они даже не допускали мысли о том, что евреи могут восстать. Ведь тогда находящиеся во дворе украинцы будут преследовать евреев с незаряженными винтовками.
«Назначь меня завтра что-нибудь ремонтировать в барак украинцев, — сказал Политрук Поржецкому. — Я хочу кое-что проверить».