После вечерней переклички Тойви спал в своём бункере. Его разбудил приятель, Фишел Биаловиц. «Проснись. Открой глаза. Сейчас Берлинец получит по заслугам. Они пришли за ним». Тойви увидел, как в барак вошли капо Бунио и Поржецкий. Они поговорили с сидевшими на нарах узниками, потом Поржецкий поманил пальцем Дрешера.
«Сходи в женский барак и позови сюда Берлинца. Скажи ему, что здесь кое-кому надо всыпать двадцать пять. Быстро». Мальчик выбежал во двор.
Поржецкий ненавидел Берлинца больше, чем кого угодно в Собиборе. Этим летом он собирался бежать вместе с другими капо и до сих пор считал чудом, что Вагнер не послал его в лагерь III вместе с его другом оберкапо Мойше. Он хорошо знал, что доносчиком был Берлинец.
Дрешер скоро вернулся. «Он не придёт, — сказал мальчик Поржецкому. — Он сказал, что очень занят».
«Иди назад. Скажи ему, что прийти нужно в его же интересах. И что это срочно».
Через несколько минут появился Берлинец. Голова слегка откинута назад, чтобы казаться выше своего очень маленького роста, в руке кнут, лицо надуто переполнявшей его важностью. «Ну что, кто это здесь валяется?».
Мундек и Шломо подошли к окнам, ещё двое членов Организации вышли из барака, чтобы наблюдать, не появятся ли немцы или украинцы. Поржецкий сзади схватил Берлинца за шею. «Ты будешь валяться здесь», — сказал он и бросил его на принесённую заранее скамейку. Поржецкий был очень сильным, и швырнуть тщедушного Берлинца было для него не тяжелее, чем бросить тюк соломы.
«Что ты делаешь? — завопил Берлинец. — Ты забыл кто я?»
Поржецкий прижал к скамейке его плечи, Мундек и портной держали его за ноги. Капо Бунио стал бить его по животу так, чтобы на коже не оставалось следов. «Не бейте меня. Пожалейте. Не надо. Пожалейте», — хрипел Берлинец. Ещё десяток узников тоже хотели рассчитаться с доносчиком и по очереди заменяли Бунио. Всю накопившуюся ненависть к нацистам, к украинцам и ко всему Собибору они вкладывали в свои кулаки.
«А ты когда-нибудь пожалел нас? — кричали они. — Двадцать пять, Берлинец. Считай».
Они били его до тех пор, пока тело немецкого еврея перестало реагировать на удары. Все стояли вокруг молча, потрясённые тем что они только что сделали. Они думали, что Берлинец умер от этого избиения. Но он медленно открыл глаза, сполз со скамейки, с трудом встал на ноги и поплёлся к себе на нары около входной двери.
Поржецкий, Бунио, Мундек и Шломо пошли за ним. Берлинец лежал на своей постели, очевидно, уже придя в себя после потери сознания. Они не могли оставить его в таком состоянии, опасаясь, что он всё запомнил и утром донесёт на них. По плану они должны были так повредить ему печень, почки и селезёнку, чтобы он умер от внутреннего кровоизлияния. И чтобы не было никаких следов на его теле. Они не собирались менять этот план, но Шломо положил ему на голову одеяло чтобы не было слышно его стонов. Поржецкий взял скамейку, на которой они избивали Берлинца, и снова стал бить ею доносчика по животу. Когда он закончил, Берлинец ещё дышал, но было видно, что он уже не встанет. К утру он будет мёртв и не выйдет на перекличку. Шломо накрыл его одеялом, и они разошлись, как будто ничего не произошло.
Наутро Берлинец ещё дышал. Поржецкий, как ни в чём не бывало, доложил Френцелю: «Господин обершарфюрер, оберкапо заболел. Он лежит в постели».
У Френцеля не возникло никаких подозрений. Всё шло как обычно. Рабочие из лагеря I пошли в свои мастерские, рабочие лагеря II и Северного лагеря построились в колонны, чтобы идти через офицерский городок. Они шли, распевая весёлую немецкую песенку:
Это был эдельвейс,
Маленький эдельвейс,
Ха-ла-ла, ха-ла-ла.
На дневной перекличке Поржецкий опять сказал Френцелю, что оберкапо ещё болен и до сих пор в постели, а все остальные на местах. И снова Френцель ничего не заподозрил, так же как и немецкий капо Спитц. В конце концов Берлинец был уже не молод и даже капо может заболеть. После работы Френцель зашёл в портняжную мастерскую, чтобы примерить новую форму. Мундек приготовил для него наживку.
«Я слышал, что оберкапо болен, — сказал старший портной. — Очень жаль. Он всем говорит, какой он важный. И как он уважает обершарфюрера Вагнера. Но он никогда не говорит ничего хорошего об остальных служащих СС».
Френцель клюнул, потому что Вагнер всегда был его соперником. Его лицо исказила гримаса.
«Спросите у Шломо, — продолжал Мундек. — Оберкапо часто с ним откровенничает».
«Сюда его», — приказал Френцель, натягивая новую форму.
«Да, господин обершарфюрер! — сказал Шломо. — Вы меня вызывали?»
Мундек вмешался прежде, чем Френцель успел открыть рот: «Это правда, что оберкапо говорил тебе, что уважает только приказы старшего сержата Ватера и…»
«Да, это правда», — подхватил Шломо. И для того чтобы нацист заглотил наживку поглубже, он добавил: «Оберкапо очень гордится тем, что он немецкий еврей. Он считает, что он лучше всех нас, потому что он немец. Он считает, что его положение приравнивает его к званию шарфюрера СС».
Шломо видел, как это подействовало на Френцеля. Ни один еврей не имел права приравнивать себя к немцам, особенно к чину шарфюрера элитных СС. Но этого ему показалось мало. «Оберкапо также хвастается, что это он настоящий хозяин лагеря I, — сказал ювелир. — Он говорит, что он больше босс чем Френцель, а Френцель просто идиот».
Этого нацист вынести уже не мог. «Ах, так? Ну, вы скоро увидите, какой конец ждёт этого болтуна». И разъярённый нацист выбежал из мастерской.
Шломо и Мундек с облегчением улыбнулись. Они знали, что Френцель был слишком глуп, чтобы заподозрить ловушку. Это был не Вагнер, который, к их счастью, находился в это время в отпуске. Они не сомневались, что Френцель ничего не заподозрит, даже если узнает, что сами евреи убили оберкапо.
«Проверь Берлинца», — вечером попросил Шломо Джозеля. Он был уже готов попросить у медика яд, чтобы отравить его, если тот ещё не умер.
«Он ещё жив, — сказал Джозел. — Он может двигаться. Но это вопрос только часов. Он уже писает кровью».
Берлинец умер к утру. На перекличке, сделав серьёзное и печальное лицо, Поржецкий доложил Френцелю: «Господин обершарфюрер, оберкапо всё ещё болен. Он едва двигается».
Нацист не выразил сочувствия. «Отправьте этот кусок дерьма в лагерь III», — приказал он. Мундек, Бунио и Поржецкий пошли в барак. Они завернули Берлинца в его одеяло и отнесли в вагонетку.