На следующее утро в шесть утра Френцель приказал всем узникам лагеря построиться в колонну по три и повёл их на железнодорожную станцию разгружать кирпичи. Нацисты очень спешили, потому что на запасном пути ожидал въезда в лагерь очередной эшелон с евреями. Из него доносились крики, евреи просили воды и хлеба, из вагонных решёток, высовывались руки. Печерский ещё не привык к ужасам Собибора, и ему хотелось задушить первого встреченного нациста. Он думал о детях. Ему не нужно было ничего воображать. Он сам был в таком эшелоне пять дней назад. Большинство узников старались не смотреть в сторону поезда. Их чувства уже давно притупились, и они берегли оставшуюся энергию, чтобы вынести то, что их ожидало сегодня.
Немцы приказали семидесяти мужчинам выйти на платформу и кидать кирпичи евреям, ожидавшим внизу. Каждый узник, и мужчины и женщины, должны были взять шесть-восемь кирпичей, относить их за двести метров от платформы, складывать и бежать за очередным грузом. Не все могли двигаться с одинаковой скоростью, поэтому возникала толкотня. Кнуты нацистов и украинцев свистели без остановки. За один уроненный кирпич узник получал двадцать пять плетей.
Когда разгрузка была закончена, Френцель снова отправил Печерского, Соломона, Калимали и Бориса в Северный лагерь. Вскоре после начала работы, в барак к Саше вошёл русский, который выкорчёвывал пни. «Мы убегаем, — сказал он. — Прямо сейчас».
«Как? Печерский недоумевал. — Кто это решил?»
«Мы сейчас это обговорили». Он кивнул в сторону группы русских, которые продолжали заниматься пнями. Немцев вокруг не было, они ушли обрабатывать новый эшелон. Старшим оставался капо Поржецкий, который, как и в предыдущий день, не был слишком строг в отсутствие эсэсовцев.
«Здесь только пять охранников, — продолжал русский. — Мы прикончим их топорами и уйдём в лес».
«Это не так просто, — сказал Печерский. Ему было ясно, что русские предполагают, что он пойдёт с ними. — Охранники стоят по всему лагерю. Вы прикончите одного, двоих, остальные откроют огонь. А как вы переберётесь через забор? Что, если за ним минное поле? Так или иначе, они схватят вас. И потом убьют всех остальных. Если мы действительно хотим убежать, нам нужно время на подготовку, и мы составим лучший план».
Это звучало как предостережение и как предложение. «Вы можете делать, что вы хотите, — сказал он. — Я не собираюсь вас отговаривать. Но я не пойду с вами сейчас. Когда я решу бежать, я хочу быть уверенным что у меня хорошие шансы на успех».
Русский вернулся к своей группе, и Печерский видел, как они оживлённо разговаривали друг с другом, жестикулируя и размахивая руками. Поржецкий стоял рядом и наблюдал. Саша рассчитывал на две вещи: у русских нет лидера, и они всё ещё уважают его. Он не пугал их. Они не смогли бы убежать. Они только подвергли бы опасности всю бригаду Северного лагеря и сделали бы подготовку хорошо спланированного побега ещё более сложной.
Через минуту все русские снова вернулись к работе. Побег не состоялся, но Печерский не был доволен собой. Как долго он ещё сможет контролировать своих людей? Они все имели большой лагерный опыт и знали, что если человек впадает в апатию и начинает покоряться обстоятельствам, он теряет надежду. А без надежды он уже не мечтает о побеге и думает только о выживании. Это означает медленную смерть.
В этот вечер Печерский и Лейтман не были удивлены, когда к ним подсел Фельдгендлер. Они ждали его.
«Ты произвёл большое впечатление на женщин», — сказал Фельдгендлер Политруку, как теперь звали Сашу польские евреи. Хотя он не был коммунистом, для них он звучал как комиссар, и они считали это прозвище комплиментом. «Они поняли, что ты имел в виду сказав, что «никто не сделает нашу работу за нас». Но это было не очень разумно говорить в присутствии капо Поржецкого. Будь с ним осторожен».
«Почему, — притворился непонимающим Саша. — Я сказал то, что говорят все вокруг».
«Я понимаю, что ты имел в виду, — сказал Фельдгендлер. — Так что давай быть откровенным. Я за тобой наблюдаю уже несколько дней. Недавно Френцель намекнул нам, что Гитлер принял решение сохранить какое-то количество евреев. И он сказал, что мы можем попасть в это число избранных. Никто из нас этому не верит». Он посмотрел на лицо Политрука, но не заметил в нём никакой заинтересованности. «Мне кажется, что ты что-то замышляешь. Это должно быть очень хорошо продумано. Как ты думаешь, что будет с остальными, если ты убежишь? Немцы пойдут на всё, чтобы мир не узнал о том, что здесь происходит. Они убьют нас всех сразу же. Это очевидно».
«Как давно ты в лагере?», — спросил Печерский.
«Почти год», — ответил Фельдгендлер. Это был первый важный вопрос, заданный Политруком и сигнал того, что он нашёл нужного человека. И он не обиделся на некоторую подозрительность, которая прозвучала в его вопросе. Фельдгендлер поверил Политруку. И он понимал, что у Саши ещё нет оснований довериться ему.
«С чего ты решил, что я планирую побег?» — спросил Печерский и поднялся, давая понять что беседа закончилась.
«Подожди минуту. Сядь, — сказал Фельдгендлер. — Тебя интересует, почему мы не убежали? Я скажу тебе. Мы думали об этом не один раз. Даже разрабатывали разные планы. Но мы не знали, как. Ты солдат. Возьми это на себя. Скажи нам, что делать, и мы выполним. Я делаю тебе предложение от имени группы сопротивления. Мы тебе доверяем. Обдумай это».
«Спасибо за предупреждение относительно Поржецкого, — сказал Печерский. — Я обдумаю твоё предложение и дам свой ответ завтра вечером».
Печерскому не нужно было ничего обдумывать, он уже принял решение. Ему понравился сын раввина с открытым и честным лицом. Фельдгендлер пошёл на большой риск, обратившись к нему, и Саше показалось, что он так же озабочен судьбой всех евреев лагеря, как и своей собственной. Но он хотел обсудить его предложение с Соломоном, который слышал, что именно говорил Фельдгендлер на идиш, а не в переводе, как слышал он. Может быть, Лейтман заметил какие-то нюансы или несоответствия, и из-за этого не стоило полностью доверять польскому еврею.
Они встретились на следующий вечер в мастерской плотников. Сюда пришли Фельдгендлер, Шломо, старший сапожник Зол, старший портной Мундек, старшина плотников, Саша, Соломон и Калимали.
«Почему вы выбрали меня?» — спросил Печерский, после того как Фельдгендлер представил ему всех присутствовавших.
Сын раввина был готов к ответу. «Нам нужен человек, чей дух ещё не сломлен нацистами. Тот, кто не считает себя рабом. Большинство узников думает, что важнее прожить ещё один день, а не бороться за будущее. Мы знаем, что ты не будешь просто сидеть, ничего не делать и ждать. Кроме того, ты солдат, офицер. Ты привык командовать, воевать, убивать немцев».
«Я польщён, — сказал Печерский. — Я принимаю предложение».
Фельдгендлер рассказал Политруку о восстании в Треблинке. Он не знал никаких подробностей, кроме того что узники восстали, сожгли часть лагеря и разбежались. Эта новость была большой поддержкой. Теперь Организация знала, что это реально, что немцев можно победить. Их можно убить камнями и палками. И сколько-то евреев сумеет спастись. Если это произошло в Треблинке, где комендантом был Штангль, почему это не может произойти в Собиборе?
Они согласились, что какой бы план они не приняли, в нём должны участвовать все узники. Организация не будет пытаться устроить побег только для своих членов, оставляя всех остальных для немедленного убийства. Они также согласились, что никакой план не сможет помочь евреям лагеря III. Любая попытка проникнуть в эту изолированную крепость подвергает риску всю операцию и грозит всем смертью. И, наконец, они согласились, что Печерский должен разработать детальный план и представить его Организации на одобрение. Они обещали ему любую помощь в разработке, потому что лучше его знали структуру лагеря. Когда план будет принят, они будут выполнять приказы Политрука как солдаты.
Печерский спросил Фельдгендлера, были ли у Организации свои собственные идеи побега. Польский еврей рассказал ему о том, какие планы они рассматривали и почему их не предприняли. Когда Печерский узнал о том, как дети должны были убивать нацистов в столовой, он сказал: «Вы поступили правильно. Это было слишком рискованно. Убить человека нелегко и взрослому мужчине, даже в таком страшном месте как Собибор. Дети не справились бы с этим, а немцы убили бы всех узников лагеря». О взрыве столовой он сказал, что этот план тоже не имел шансов на успех. Погибла бы часть нацистов и украинцев, но оставшиеся закрыли бы все проходы и перестреляли бы евреев. Пожар мог уничтожить часть лагеря, но не помог бы побегу. Кроме того, после Треблинки нацисты теперь настороже и обмануть их будет гораздо сложнее. Он сказал, что у него есть свои мысли о том как организовать побег, но сейчас ещё преждевременно обсуждать их, потому что ему нужно больше знать о лагере.
«Они установили за заборами минные поля?» — спросил он.
«Да», — ответил Фельдгендлер.
Печерский подозревал это. Когда он увидел глубокие траншеи за заборами, он принял их за противотанковые рвы. И подумал, что немцы не стали бы выкапывать их, предварительно не заминировав прилегающее открытое пространство.
«Где находятся минные поля? Вокруг всех заборов?»
«Я знаю человека, который рыл для них ямы. Я могу сделать карту».
«Мне нужно знать всё, — сказал Печерский. — Охрана, сколько их, когда они меняются, какое у них оружие, где они держат его, когда они не на вышках? Кто командиры у немцев и украинцев? Все, все детали».
Фельдгендлер обещал дать ему эту информацию. Чтобы не вызывать подозрений, они хотели завершить эту встречу как можно скорее.
«Всё что узнаешь, передавай Соломону, — сказал Печерский. — Он будет моим связным. Говори с ним в очереди за хлебом, перед перекличкой, во дворе, в женском бараке, где можешь. Но будь очень осторожен и краток. Он передаст мне всё что нужно».
Фельдгендлеру это понравилось. Маленький еврей из Варшавы был очень общительным, любил поговорить, был знаком со многими. Он знал польский, идиш и русский. Кроме того, это делало Политрука ещё менее заметным.
Они договорились, что скрытность будет непременным залогом успеха любого плана. Чем меньше людей будет знать об этом, тем больше шансов, что никто ни о чём не сболтнёт лишнего, когда рядом может оказаться доносчик. И пока никому кроме членов Организации ни о чём не говорить. Когда придёт время, узники будут знать, что и когда им следует делать.
«Мне нужно прикрытие», — сказал Печерский. Он знал, что если немцы заподозрят намерение побега, они будут больше всего наблюдать за ним по той же причине, по которой Организация предложила ему быть лидером. Он солдат, он вызывает уважение и он уже показал что не склоняется перед немцами. «Женщина, которая не говорит ни по-польски, ни по-русски. Тогда у меня будет причина приходить в женский барак, и я не буду выделяться из толпы».
«Я найду тебе подходящую», — сказал Фельдгендлер. Он всё больше убеждался, что принял правильное решение, выбрав Политрука. Русский был умным, лаконичным и решительным.
И в заключение, они обсудили еврейских капо. Было решено, что капо вагонной команды Бунио можно было доверить, если он им понадобится. Поржецкого следовало ещё проверить. Он, видимо, был готов бежать, следовательно, не трус. Но с другой стороны, он иногда избивал еврея с таким энтузиазмом, что было видно, он не поколеблется отправить кого угодно в лагерь III, если сочтёт это нужным. Никто хорошо не знал капо Спитца, но он был немецким евреем и поэтому ему нельзя было доверять. А Берлинец был настоящей опасностью. Мало того, что он был доносчиком. Он был таким же подозрительным и коварным как Вагнер и Гомерски.
«Мы о нём позаботимся, — сказал Фельдгендлер. Он посмотрел на Политрука. — Мы сделаем это».