Печерский работал внутри барака Северного лагеря. Это было передышкой. Ещё один день на выкорчёвывании пней окончательно обессилил бы его. Утро было необычно тихим. И Печерскому и Калимали это казалось тревожным
«Встретимся в уборной, — прошептал Калимали. — Выходи почти сразу за мной».
Его настоящая фамилия была Шубаев[11], но все звали его Калимали. Он был очаровательным кавказским евреем, высокий, худощавый, с тёмными глазами и волосами как у цыгана. Польские евреи любили его, потому что едва ли можно было найти уголок, где бы он не вытаскивал свою мандолину и не начинал развлекать узников армейскими песенками вроде «Тачанки» или весёлыми частушками.
«Ты заметил, что все немцы исчезли? — спросил Калимали в уборной. — Остались только польские капо. Как ты думаешь, к чему бы это?».
«Я не знаю, — ответил Саша. — Будем смотреть. Понаблюдай за сторожевыми вышками. Приглядись, стоят ли там охранники. И если да, когда они меняются».
Калимали вышел первым, Саша через несколько минут. Немцев не было. Время от времени они прекращали работу и оглядывались вокруг, но ничего не могли увидеть, потому что Северный лагерь был изолирован от основного сосновым лесом.
Неожиданно появился капо Поржецкий. «Ничего особенного, Печерский», — сказал он ему, скривив рот в улыбку, как будто был очень рад поймать этого русского в момент безделья. Немцев рядом не было, он был хозяином положения и мог, не задумываясь, пустить в ход свой кнут. Но Поржецкий не собирался этого делать. Во-первых, если немцев нет, некому заподозрить его в мягкости к узникам. А во-вторых, сам ещё не оставивший мысль о побеге, капо уважал этого русского пленного. Он был уверен, что рано или поздно он предпримет такую попытку, и считал теперь, что должен делать всё что мог, чтобы как-то сберечь его. Кто знает, а вдруг он держит и его билет на бегство из Собибора.
«Просто прибыл очередной эшелон, Печерский, — сказал капо. — И все немцы должны быть на платформе, чтобы разобраться с пассажирами».
«Где это?» — спросил Саша. Он чувствовал, что как и все, капо был гораздо мягче, если вокруг не было немцев.
«Газовые камеры там, за бараками». Поржецкий указал пальцем на запад. «Сто метров отсюда. Видишь тот высокий забор, завешанный ветками, около сторожевой вышки?»
Вышка была ясно видна сквозь деревья и, если предположить, что густые ветки были забором, можно было понять, о чём говорит капо. Печерский кивнул.
«Вот там. Лагерь III. Газовые камеры недалеко от угла».
Печерский и трое его друзей — Соломон, Борис и Калимали — внимательно пытались что-нибудь разглядеть. Поржецкий не торопил их вернуться к работе. Вокруг всё было тихо, как на лесном пруду.
А потом началось. Женский крик пронзил утренний воздух. Казалось, что повторённый эхом от сотен деревьев, он разлетается на всю землю, и Печерский не сразу сообразил, что кричит не одна, а десятки женщин. Даже гуси в лагере II стали взлетать вверх, как будто за ними охотились лисицы.
Печерскому захотелось прорваться сквозь деревья, снести этот забор и крушить черепа каждого немца и украинца, которые попадутся на его пути. Всё что угодно, чтобы остановить эти страдания и смерть. Но он продолжал стоять, захваченный этим кошмаром. И вдруг наступила тишина, как будто немцы вынули иголку из граммофона. Последний детский крик «Мама, ма…» прервался на середине слова.
У Саши замерло сердце, по щекам покатились слёзы. Он представил себе этого ребёнка, испуганного десятками незнакомых голых людей вокруг и чёрными сапогами эсэсовцев, как её швырнули в камеру и в лицо ей захлопнули дверь.
И тогда он подумал об Элашеньке. Его родная, сладкая девочка. Крик разрывал его сердце. Он до боли в пальцах сжал свой молоток. Он представил себе, что этой девочкой могла быть его Эла, а он, Александр Печерский, солдат, отец, сильный мужчина, не мог ничего сделать. Просто стоял, как поставленный немцами истукан, и слушал эти предсмертные крики. И он ненавидел эту беспомощность больше, чем что-либо за всю свою жизнь.
Он уже решил бежать. Но теперь он понял, что просто убежать будет недостаточно. Он должен убить нацистов и разрушить этот лагерь — за девочку, которая кричала «Мама», за Элу, за всех них. И больше всего за себя самого, за того, с кем ему придётся жить ещё один час, один день, одну неделю или всю оставшуюся жизнь. Он не даст больше беспомощности парализовать его. Он умрёт, но докажет, что в состоянии остановить этот ужас.
Когда Соломон, Борис и Калимали подошли к нему, он ещё дрожал. «Саша, мы должны бежать отсюда. До леса всего двести метров», — сказал Борис. Но между ними и свободой был забор из колючей проволоки и вооружённые украинские охранники. И они ещё не знали о минных полях. «Все немцы сейчас заняты. Мы можем разорвать проволоку нашими топорами, — продолжал Борис. — И расправимся с любым охранником, кто встанет на нашем пути».
Печерский тоже считал, что шансы на побег неплохие. И если бы это было вчера, он возможно согласился бы. Но не сегодня, не после того, что он только что слышал. Он не может убежать от остальных, оставлять немцев сидеть в их столовой и пить водку в ожидании следующего эшелона.
«Мы, наверное, смогли бы совершить это, — сказал Саша положив руку на плечо Бориса. — Но что будет с остальными? Разве ты не знаешь, что немцы убьют их всех? Нет, друг. Когда мы уйдём, мы уйдём все вместе. Весь лагерь. Кто-то погибнет. Но те, кто уйдут, рассчитаются за них».
Сашина логика действовала на Бориса успокаивающе. Умом он понимал, что Саша прав, но сердце говорило ему, что надо бежать. «Мы не можем ждать долго, Саша. Зима на носу, и по снегу мы далеко не убежим».
«Терпение», ответил Печерский. Это был давно заведённый между ними ритуал. Борис был быком и всегда хотел действовать немедленно. Обдумывание было потом. Саша всё планировал заранее. Если на это не было времени, он полагался на свои инстинкты. Пока он всегда был прав и оставался в живых после двух лет нацистских лагерей. Борис был надёжным другом, но Саша всегда должен был подсказать ему, что делать. И после этого он точно знал, что друг не отступит от его указаний ни на шаг.
«Пока никому ни слова, — предупредил Печерский. — Мы здесь новенькие. Мы не знаем, кому можно доверять. Когда время придёт, я скажу вам что делать, где и как».
Борис, Соломон и Калимали успокоились. Они доверяли Саше, его опыту, его решениям. Они будут ждать. И они знали, что ожидание не будет долгим.
В этот вечер Саша и Соломон долго разговаривали, лёжа рядом на своих нарах. Они анализировали то, что уже узнали о Собиборе за эти четыре дня — заборы, капо, охрана. Это было ещё не всё. Но они будут наблюдать и искать тех узников из старожилов лагеря, которым можно доверять.
На следующее утро перед самым свистком на построение Леон Фельдгендлер подошёл во дворе к Соломону Лейтману.
«Шалом алейхэм. Как работается?» — спросил Фельдгендлер.
«Как часы». Прозвучал свисток. «Пора идти», — сказал Лейтман. «Подожди минуту. Я хочу поговорить с твоим другом».
«С каким?». Лейтман знал, что усатый еврей имел в виду Печерского. «С тем, кто не говорит на идиш. Приведи его вечером в женский барак».
«Почему туда?»
«Он красивый мужчина. Фельдгендлер подмигнул. — Почему бы ему не провести время с нашими женщинами?»
Прозвучал последний свисток, и оба польских еврея заняли места в своих рабочих колоннах.
Фельдгендлер решил устроить этому русскому ещё одну проверку, посмотреть, как он относится к нерусским евреям и как они отнесутся к нему. Если всё пройдёт хорошо, он расскажет ему об Организации. Он не будет больше откладывать и спросит его напрямую: «Ты хочешь быть с нами?» Леон был уверен, что Печерский обязательно придёт, хотя бы из любопытства. Поэтому в своём приглашении он намеренно не делал никаких намёков. И его друг, очень осторожный еврей из Варшавы, тоже придёт. Леон как никогда раньше начинал верить в возможность побега.
Вскоре после начала работы Соломон прошептал Саше: «Попросись в уборную сразу за мной». Печерский понял, что Лейтман должен сказать ему что-то важное, иначе он не стал бы рисковать.
«Я разговаривал с тем евреем, которого мы встретили в первый день», — сказал Лейтман и сообщил Саше о приглашении. «Девушки мечтают с тобой увидеться», — хихикнул он.
«Пошли они к чёрту», — раздражённо ответил Саша. Такая важная новость спокойно могла дождаться перерыва на обед. Они не должны были часто отпрашиваться в туалет, чтобы не вызвать подозрения нацистов.
«Я думаю, что это важно, — сказал Лейтман. — Иначе он бы сюда не пришёл. Это не было пустой болтовнёй. Польский еврей хочет сказать что-то важное. Я уверен в этом по тому, как он говорил. Почти шёпотом».
«Кто он?»
«Он сортирует одежду в лагере II. Его зовут Леон Фельдгендлер. Он сын раввина. Его все знают».
«Хорошо, — сказал Саша. — Мы пойдём вместе, ты будешь переводчиком».
Женщины с любопытством ожидали Печерского. Одни уже видели его, когда команду лесорубов вели на работу, другие только слышали о нём, и их сведения были весьма скудные — русский, солдат, красивый, высокий, не испугался Френцеля. В бараке было ещё несколько мужчин, пришедших навестить своих подруг.
Когда Печерский и Лейтман вошли в дверь, женщины забросали их вопросами: «Кто ты? Откуда ты? Кто выигрывает войну? Когда это кончится?».
Они очень хотели услышать какие-нибудь новости. Большинство из них, до того как попали в Собибор, жили в гетто или в рабочих лагерях, где единственным источником новостей были слухи.
Печерский огляделся вокруг. Женский барак был построен точно таким же, как мужской, но выглядел совсем иначе. Женщины были красиво одеты, он даже чувствовал запах косметики. Он заметил стоявшего у стены капо Поржецкого, который беседовал с молодой женщиной. Фельдгендлер сидел на скамейке в углу с другим мужчиной. Оба они смотрели на него.
Печерский знал, что хотят слышать женщины, он тоже хотел бы слышать это. Что немцы проигрывают войну, что русские гонят их к Бугу и скоро будут здесь, что война закончится до конца года, что их освободят, и они снова будут счастливы. Они хотели надежды, серебряной ниточки, за которую можно было бы держаться. Пусть им дают её другие, подумал Саша. От меня услышат суровую правду.
Соломон переводил его на идиш, а некоторые женщины переводили потом на немецкий или голландский для тех, кто не знал идиш или русского. Женщины старались не пропустить ни одного его слова.
Печерский рассказал им, что за время с июня по октябрь 1941 немцы захватили большую часть России. Они шли вперёд без остановки, и, казалось, их ничто не может задержать. Он рассказал им о расстрельных командах — айнзатцгруппах — которые забирали евреев и расстреливали их у братских могил. Но Красная Армия сумела остановить немцев. Она выбила их из его родного города Ростова, продолжала оборонять Ленинград и Севастополь, а под Москвой, как когда-то армия Наполеона, вермахт попал в ловушку русской зимы. Их танки не могли стрелять, солдаты мёрзли от холода, а по ночам на них нападали партизаны. Постепенно Красная Армия стала теснить немцев назад. Он рассказал им о Ленинграде, который уже больше двух лет в кольце блокады. Люди там умирают от голода и обстрелов, но не сдаются. Он рассказал им о Сталинграде, где сражение длилось пять месяцев, и Красная Армия окружила Шестую Армию немцев и взяла в плен больше ста тысяч голодных и замерзающих немецких солдат. Он рассказал им о битве под Курском, где погибло полмиллиона немцев. «Мы гоним немцев домой», — закончил он свой рассказ.
Он видел, что женщины с восторгом встречают его слова о том, как бьют немцев. Цифры производили на них впечатление. Но он не хотел давать им ложной надежды. «С такой скоростью как Красная Армия продвигается вперёд, она будет здесь не раньше чем через год. Немцы сейчас прижаты к Днепру. Но это ещё тысяча километров отсюда», — сказал он. Вот это было как ложка дёгтя. Энтузиазм и восторг сразу исчезли.
Кто-то робко спросил его: «Говорят, что в России очень много партизан, и они всё время воюют с немцами. Почему они не нападут на наш лагерь и не освободят нас?»
Печерский рассказал им о белорусских и еврейских партизанах вокруг Минска. «Немцы боятся выезжать из Минска без вооружённого конвоя. Каждую ночь партизаны взрывают мосты или пускают под откос поезда». Но вопрос был серьёзным, и он не хотел легко от него отмахнуться. Он знал, что белорусские партизаны не станут рисковать своими жизнями, чтобы освободить шестьсот евреев. Кроме того, у них были более важные цели — мосты, поезда с войсками, склады оружия. И если бы он сам был командиром партизанского отряда, он не был уверен, рискнул ли бы он напасть на Собибор. Возможно, еврейские партизанские отряды могли бы сделать это, но он также не был в этом уверен. Больше того, он считал, что немцы немедленно ликвидировали бы лагерь, если бы возникли подозрения, что партизаны могут на него напасть. Что касается украинских партизан на той стороне Буга, то трудно сказать, кого они ненавидят больше, немцев или евреев. Нет, на партизан надеяться нельзя. И чем раньше женщины, и Фельдгендлер в углу, поймут это, тем лучше. «У партизан свои задачи, — осторожно сказал Саша. — Никто не сделает нашу работу за нас».
В течение всего вечера стоящий у стены Поржецкий внимательно слушал Печерского. Он понял всё. У Саши есть что-то на уме. Его короткая речь была ясным сигналом. Оставался только один вопрос: где, когда и как он, Поржецкий, может стать частью его плана?
На Леона Фельдгендлера речь Печерского тоже произвела нужное впечатление. В ней, кроме наивной коммунистической пропаганды и гордости за Россию, он услышал явный призыв: сопротивляйтесь, боритесь, не сдавайтесь и не ждите помощи извне. Русский говорил уверенно и разумно. Он был человеком Организации. Без сомнения.
Печерский ждал, что Фельдгендлер подойдёт к нему, но сын раввина не торопился. Перед самым отбоем Саша и Лейтман ушли в свой барак. Печерский знал, что Соломон был прав, его проверяли. Что ж, если Фельдгендлер слушал, он не мог пропустить его намёка.
Когда Шломо вернулся в барак, в шёлковой рубашке, начищенных чёрных ботинках и с таким выражением лица, как будто он провёл вечер в городском ресторане, Фельдгендлер рассказал ему о встрече в женском бараке и о том, что говорил русский. Он был очень взволнован и серьёзен. «Немцы обязательно ликвидируют этот лагерь, — сказал он. — Они никогда не дадут русским обнаружить его. Они убьют нас всех. Как в Минске».
До Фельдгендлера дошёл слух, что немцы собираются закрыть лагерь к 15 октября, т. е. через три недели. Он не знал, можно ли ему верить. Это могла быть провокация для того чтобы побудить узников к мятежу, а нацистам и украинцам получить развлечение. Кроме того, тут не было логики. Зачем так спешить со стройкой Северного лагеря и возводить там дома из новых кирпичей, если они собираются ликвидировать Собибор? И всё же Организация не должна была полностью игнорировать этот слух.
Фельдгендлер продолжил: «Мы не можем больше заниматься одними разговорами. Русский — наш человек. Я хочу просить его присоединиться к нам. Спланировать побег. И возглавить его».
«Я спрошу остальных», — сказал Шломо.
Ювелир знал, что они согласятся. И он пошёл спать с улыбкой на лице. Наконец это произойдёт. Он чувствовал это, он знал это. У них нет выбора. Прожить ещё несколько недель или месяцев и потом быть убитыми. Попытаться бежать сейчас и получить шанс остаться в живых. Тысячи мыслей о мщении и свободе теснились в его мозгу. Его родители, евреи Майданека, трупы, дети, идущие в газовые камеры, избиения, Гомерски, Френцель, Бауэр, нацистские развлечения. Он видел себя убивающим немцев голыми руками, ножами, топорами, гранатами и пистолетами, разрезающим заборы, взрывающим мосты, защищающим Нойета, Мозеса и Янкуса, прижатым к колючей проволоке и кричащим им проклятия, спящим в мягкой постели с женщиной, свободным человеком. Он улыбался. Страх и надежда боролись в нём. Ему было шестнадцать. Он был сильным, опытным и разумным. Он пережил гетто, селекцию, почти два года в Собиборе. Вагнер и Гомерски, Клятт, Найман и Грос. Он переживёт их. Ему было шестнадцать, и он чувствовал себя бессмертным.