На следующий день в 5.30 утра обершарфюрер Френцель провёл перекличку вновь прибывших узников. Сашу Печерского и ещё тридцать девять военнопленных он послал в Северный лагерь к Губерту Гомерски. Саша едва стоял на ногах. Изнурительное путешествие из Минска, бессонная ночь, шок от страшной правды и неопределённость первого дня в Собиборе лишили его сил. Он успокаивал себя тем, что, по крайней мере, будет работать с другими русскими и что рядом будут его близкие друзья Соломон и Борис.
Френцель приказал русским построиться в колонну по четыре. «Пойте, — скомандовал он им. — По-русски».
Пленные ждали сигнала от лейтенанта Печерского.
«Мы не знаем, что нам разрешено петь здесь», — сказал Печерский капо Поржецкому. Саша понимал немецкий и, хоть и не очень бегло, даже мог говорить, потому что пятнадцать лет назад в школе учил немецкий. Поржицкий, который знал идиш, польский и немецкий и понимал русский, перевёл.
«Пойте, что знаете», — сказал Френцель.
Стоявший рядом с Сашей Борис Цибульский занервничал. Высокий сильный мужчина, до войны он был горняком в донецком угольном бассейне. Во время войны стал разведчиком и попал в плен под Киевом. С Сашей они стали друзьями с первых дней заточения в подвале штрафного лагеря. Саше нравилось его открытое лицо и абсолютная надёжность. Остальные пленные считали разведчика Сашиным телохранителем.
«Какую песню?» — спросил Борис.
«Если завтра война», — ответил Саша.
«Ты сошёл с ума, — испугался Борис. — Они нас перестреляют».
Но Саша твёрдо знал, что ему делать. Он не собирался начинать жизнь в Собиборе с унижения. Он будет бороться с немцами любым способом, каким только сможет. И не завтра, не через неделю, а уже сегодня. И если он не сделает этого, если он не подтвердит своего лидерства, если не задаст нужного тона с самого начала, он потеряет своё влияние на этих людей. А если ему суждено умереть в Собиборе, как предупредил вчера польский еврей, то, по крайней мере, он плюнет в дуло той винтовки, из которой его застрелят. Если немцы хотят музыки, русские дадут её им.
«Начинайте», — приказал он.
Борис начал, робко поглядывая одним глазом на Френцеля. Остальные сорок человек подхватили песню. С каждой строчкой их голоса звучали более уверенно, и они с гордостью распрямляли спины.
Если завтра война,
Если враг нападёт,
Песня бодрила их как хорошая новость из дома, как обещание, как надежда.
Если тёмная сила нагрянет,
Как один человек
Весь советский народ
За свободную родину встанет.
Украинцы, понимавшие русский язык, выбежали из столовой и из бараков, когда новая Северная бригада марширивала через лагерь II. Песня звучала, как будто в сердце Собибора ворвалась русская рота. Пленные шли в ногу как солдаты, их шаги впечатывались в песок, и их песня взмывала в осеннее утро сквозь ветки сосновых деревьев.
Леон Фельдгендлер спрятал озарившую его улыбку. Этот русский будет бороться, подумал он. Солдат показал своё мужество, возможно, даже слишком. Он наверняка храбрый, но сейчас поступает неумно. Или он хочет скорее умереть?
Фельдгендлер почти чувствовал волнение, напряжение и молчаливый восторг, охвативший работавших с ним сортировщиков. Ни один из них не вскинул вверх голову, но все, кто понимал песню, украдкой переглядывались друг с другом. А он, Фельдгендлер, должен смотреть на вещи реально и трезво. «Да, на этот раз их поступок сошёл русским с рук. Но продержатся ли они так весь день? Не сломают ли их немцы своей жестокостью? И удастся ли им так же обмануть Гомерски, как они обманули Френцеля.
Фельдгендлер вернулся назад к сортировочным столам. По крайней мере, сегодня у него на сердце было легче, чем когда он попал в Собибор девять месяцев назад. До сегодняшнего дня он чувствовал себя очень одиноким, лидером, который должен был оказывать моральную поддержку и внушать надежду ему и тем, кто хотел вырваться из этого ада. Теперь в Собиборе появился человек, кто дал надежду ему, и он почувствовал, что огромная тяжесть свалилась с его плеч. Он будет ждать.
Гомерски разделил русских на две группы. Половине, в которую попал Саша, повезло. Они работали внутри бараков, которые ещё достраивались. Другая половина должна была выкорчёвывать пни, оставшиеся на территории лагеря. Из двадцати узников в первый же день пятнадцать получили по двадцать пять плетей. Гомерски казалось, что они трудятся недостаточно усердно. Когда нацисты уставали стегать их, этим занимался капо Поржицкий и он тоже не жалел своего кнута.
Саша выдержал первый день. Наказание кнутом не было для него в новинку. Так было в каждом лагере — кожаные кнуты, двадцать пять плетей, считай их сам вслух, пропустишь счёт, и немец начнёт сначала — как будто нацисты следовали одним и тем же правилам главы своего учебника.
В этот вечер Печерский начал вести дневник, при этом так изменив почерк, что если бы он попал в руки немцев, они не имели бы понятия о том, что это такое. Если ему удастся выбраться из Собибора — он знал, что скоро попытается совершить это — он хотел быть уверен в том, что мир узнает правду. Ему не было известно, что мир уже знал её.
Леон Фельдгендлер сидел в женском бараке, беседовал со своими единомышленницами и ждал Дрешера, маленького слугу, который свободно перемещался по лагерю с глазами и ушами оленя. «Он что-то пишет», — сказал Дрешер Фельдгендлеру.
Фельдгендлер улыбнулся. Русский выдержал первый день и даже после работы борется. Но он будет не в состоянии долго продержаться в Северном лагере. Этого не выдерживает никто. Организация должна что-то сделать, чтобы помочь ему, но ещё не сейчас.
На следующее утро Френцель снял бригаду Печерского с Северного лагеря и заставил их катать тачки с углём от станции к немецким и украинским баракам и к столовой. Это был хороший знак. Он говорил о том, что зимой лагерь должен был функционировать.
Во время перерыва на обед Френцель разозлился. Он хотел, чтобы доставка угля уже была закончена и чтобы он мог вернуть русских обратно в Северный лагерь. Поэтому он выделил раздатчику еды Гершелю Цукерману только двадцать минут на то, чтобы налить «суп» каждому из шестисот узников.
Вначале он стоял рядом с ним и только покрикивал «Быстрей, быстрей!» Потом стал подгонять его рукояткой своего кнута, толкая в рёбра и в спину. Цукерман старался как мог, при этом половина супа разливалась на землю, но Френцель не обращал внимания. Для него это было очередной игрой.
Через пятнадцать минут только половина очереди сумела получить свою похлёбку. Остальные стали нервничать. Неужели они останутся голодными? Френцель видел это и пришёл в ещё больший восторг.
«Довольно! — скомандовал он. — Всем стоять». А Цукерману приказал сесть на землю перед очередью узников и считать до двадцати пяти. Насвистывая весёлую немецкую песенку он хлестал его по голове до тех пор, пока всё лицо несчастного не превратилось в сплошное кровавое месиво и он свалился на песок. Никто в очереди узников не произнёс ни слова, понимая, что малейший протест будет наказан таким же избиением или пулей.
Саша стоял вместе с остальными. Он чувствовал боль и унижение Цукермана каждой клеткой своего тела. Он взглянул на свою миску, и ему показалось, что вместо супа там кровь. С отвращением он вылил содержимое на землю. Саша знал, что голодным он долго не протянет, но не мог съесть его. Он не доставит Френцелю этого удовольствия. Ненависть придаст ему силы для борьбы. Когда другие русские увидели, как лейтенант вылил суп на землю, многие последовали его примеру.
Леон Фельдгендлер видел подобные избиения каждый день. Цукерману ещё повезло, подумал он. Джозел даст ему какое-нибудь масло или залепит его раны, и он поправится. А вот русский? Если бы Френцель видел, как он вылил свой суп, он мог расценить это как акт неповиновения. И нетрудно представить себе, на что был бы способен этот сумасшедший садист в припадке гнева.
Русский совершил неумный поступок, подумал Фельдгендлер. Почти как ребёнок. Может быть, он недостаточно опытный и осторожный, чтобы доверить ему жизнь всех узников. Он решил не делиться своими мыслями ни с кем в Организации, подождать ещё один день и только потом принимать решение.
На следующее утро — третий день русского в Собиборе — Печерского определили выкорчёвывать пни в Северном лагере. Гомерски уехал в Люблин, все узники были во власти Френцеля, а у него в этот день было плохое настроение. Он раздал евреям топоры и лопаты и стал искать, на ком сорвать злость.
Голландские евреи, которых приводили сюда уже вторую неделю, настолько ослабли, что работа двигалась медленно. Окрики «Быстрей! Быстрей!» не действовали. Френцель выбрал самого слабого из них, который с трудом поднимал топор и иногда опускал его мимо пня. Он ударил его кнутом. Голландец вскрикнул от боли, но не выпустил топор из рук. Корни пня не поддавались его слабым ударам, и тогда Френцель стал хлестать его по голове и плечам.
Печерский остановился и смотрел на это истязание. Он понимал, что Френцель может избить и его, но не мог сдержать своей злости и не думал о последствиях. Он видел, чего хочет Френцель. Признать эту жестокость нормой.
Заметив, что Печерский прекратил работать, Френцель с удовольствием ударил упавшего голландца ногой и приказал русскому: «Сюда!» Саша решил, что самой правильной реакцией на жестокость этого нациста будет показать ему свою гордость. Он не будет унижаться, дрожать или трусить.
«Да, господин обершарфюрер».
«Тебе не понравилось, как я наказывал этого идиота?», — спросил Френцель. Капо Поржецкий перевёл. «Что ж, у тебя есть ровно пять минут вытащить этот пень. Если справишься, получишь пачку сигарет. Если задержишься хоть на секунду, получишь двадцать пять». Он отступил назад и взглянул на свои часы на золотом браслете, который сделал ему Шломо. «Начинай!»
Подавив желание схватить нациста за горло, Саша представил себе, что пень — это его лицо и начал яростно рубить его топором. Пот заливал ему глаза, руки и спина горели от боли, но ненависть, гордость и желание бросить вызов этому зверю придавали ему силы. Вытащив пень из земли, Саша распрямился.
«Четыре с половиной минуты, — сказал Френцель и вытащил иа кармана пачку сигарет. — Я обещал».
Саша знал, что ему следует взять её, но мысль о том, чтобы взять награду от эсэсовца и уподобиться щенку, получающему от хозяина конфету за выученный новый трюк, вызвала у него отвращение.
«Спасибо, — сказал Печерский. — Но я не курю».
Он поднял топор, вытер рукавом гимнастёрки пот с лица, повернулся к немцу спиной и пошёл на своё место. Он ожидал, что сейчас услышит свист кнута и что нацист изобьёт его, но ничего не произошло.
Френцель передал командование капо Поржецкому и ушёл. Он вернулся через двадцать минут, неся в руке разрезанную вдоль половину батона свежего хлеба, щедро намазанную маслом. Он даже улыбался. «Эй, русский. Возьми!».
Печерский мог видеть зависть на лицах тех евреев, которые были в Собиборе гораздо дольше его. Он чувствовал запах свежего хлеба. Он знал, что ему следует взять его. Хлеб придаст ему сил. Разве он не заработал его? Другие евреи не будут считать это признаком слабости, потому что он уже унизил Френцеля перед евреями, которых тот презирал. Будет ли это разумно отказом добавить ещё и оскорбление к этой победе? Но чувство гордости оказалось сильнее здравого смысла.
«Нет, спасибо, — сказал Печерский, не переставая работать топором. — Пищи, которую мы получаем, вполне достаточно».
Улыбка исчезла с лица Френцеля, и его лицо исказилось злостью. «Ты не хочешь это?»
«Нет, я не голодный», — ответил Саша.
Френцель схватился за рукоятку кнута, но сдержал себя. Он резко повернулся и покинул двор.
Остальные рабочие окружили русского. «Почему ты не взял хлеб? — спрашивали они. — Он мог застрелить тебя на месте… Он мог забить тебя до смерти… Ты мог навлечь беду на всех нас».
Борис и Соломон обняли Сашу. «Спасибо тебе, — сказал Соломон. — Мы гордимся тобой». И они втроём рассмеялись.
Капо Поржицкий вытащил свой кнут и направился в их сторону. Он не стал бы колебаться, чтобы лишний раз выслужиться перед нацистами, поэтому друзья вернулись к работе.
Слух о том, как русский офицер отверг подачку Френцеля, в тот же вечер стал известен всему лагерю. Каждый раз, когда эта история передаваясь из уст в уста, русский выглядел всё более сильным и смелым, а Френцель всё более слабым. Леон Фельдгендлер решил, что русский совсем не дурак, что в нём есть что-то особое, что он знает, как вести себя с нацистами. Возможно, он лучше других узников понимает немецкий склад ума. Как бы там ни было, он продержался в Собиборе уже целых три дня. Завтра Фельдгендлер сделает первый шаг. Осторожный, но шаг. Времени оставалось мало.