Эшелон из Минска вкатился в Собибор в 9 часов утра 23 сентября[8]. Паровоз медленно затолкнул в тупиковую ветку вагоны с 1750 евреями. Поезда не приходили уже в течение нескольких недель, и это был первый состав, доставивший в Собибор евреев из Белоруссии. Расстояние в 650 километров он шёл четверо суток, и всё это время его пассажиры не получали ни воды, ни пищи. Будут ли приходить ещё поезда из гетто Минска, Вильнюса и Риги до тех пор, пока их не освободит Красная Армия?
Одиннадцать нацистов вышли встретить поезд из белого комендантского коттеджа. Старшим в тот день был Губерт Гомерски. Немцам нужно было поскорее завершить строительство мастерских и бараков в Северном лагере, чтобы начать восстанавливать трофейное русское оружие. Гомерски должен был отобрать из прибывшего транспорта группу сильных здоровых мужчин, потому что на этой работе узники выходили из строя очень быстро.
«Плотники и столяры без семей, выйти вперёд», — крикнул он, перекрывая шум на перроне.
Лейтенант Александр Печерский уверенно вышел из толпы. Высокого роста, стройный, в старой и уже грязной военной форме и офицерской пилотке, он держался прямо, и его усталость выдавали только ввалившиеся щёки. Для него всё это было хорошо знакомо — наглые надменные нацисты, пышущие злобной ненавистью охранники, колючая проволока и собаки, каторжная работа, скудная пища и жестокие развлечения фашистов. Тридцатичетырёхлетний офицер-еврей, захваченный в плен два года назад, перекочёвывал из одного концлагеря в другой. Собибор был для него очередным.
Гомерски оценивающе взглянул на Печерского, как бы прикидывая, сколько можно пахать на этой лошади. От него пахло потом, мочой и смертью. И что Гомерски ненавидел больше всего, так это грязную военную форму. Но ведь этот русский офицер был евреем, так чего от него можно ждать. А на вид он здоровый, и его можно использовать для ремонта русского оружия. Вместе с Печерским он отобрал ещё восемьдесят мужчин, построил их в колонну и отвёл в наполовину пустой барак лагеря I. «Выбирайте себе места», — приказал нацист.
Большинство пришедших были настолько усталыми после того как четверо суток стояли на ногах в товарных вагонах, что сразу растянулись на голых досках. Но Саша, как все звали Печерского, вышел во двор со своим другом Соломоном Лейтманом. Был тёплый солнечный день, вид сосновых деревьев за забором успокаивал, и два еврея снова заговорили о доме, о своих жёнах и детях.
У Саши была жена и дочка в Ростове-на-Дону. Они вместе с родителями матери жили далеко от немецкой армии и гиммлеровских айнзатцгрупп. Саша очень скучал по дочери. Мысли о ней поддерживали в нём жизнь и давали ему надежду. Ради неё он хотел прожить ещё один день, убить больше немцев, освободить Родину.
Он достал из своего сапога фотографию дочери, которую хранил уже два года. Она потёрлась от пота и грязи, но Саша часто вытаскивал её и подолгу рассматривал.
До войны он был бухгалтером, любил писать стихи, пробовал сочинять песни. В армию его взяли на второй день войны, и в сентябре сорок первого под Смоленском он попал в плен[9]. Несмотря на все ужасы лагерей, вот уже два года он чудом оставался в живых, как будто его защищала любовь его маленькой дочери.
В первом лагере для военнопленных он подхватил тиф. Его должны были застрелить, потому что немцы методически убивали всех, у кого замечали высокую температуру. Но Саша неизвестно откуда черпал силы, приходил на перекличку и, обманув фашистов и смерть, сумел выздороветь.
Потом он и ещё четверо военнопленных попытались бежать, когда их вели на работу. Сашу поймали в лесу. И здесь ему сказочно повезло. Обычно немцы в назидание остальным расстреливали тех, кто пытался бежать. Но в тот раз его просто избили и отправили в штрафной лагерь. А оттуда, когда его раздели догола и, обнаружив что он еврей, отправили в рабочий лагерь в Белоруссии.
Минское гетто было центром еврейского сопротивления в западной России. Евреи, работавшие на военных фабриках, умудрялись по частям приносить оттуда оружие. Подпольщики изготавливали фальшивые документы и поддерживали регулярные контакты с партизанами в лесах вокруг Минска. Более тысячи вооружённых евреев сумели уйти из гетто и присоединиться к партизанам или образовать собственные отряды. Раненых, как евреев, так и белорусов, иногда снова ввозили в гетто, чтобы врачи в еврейских госпиталях могли поставить их на ноги и опять послать в бой.
Сашу послали в рабочий лагерь, находившийся вне гетто[10]. Ему повезло, он получил довольно лёгкую работу по обслуживанию оборудования в госпитале для немецких солдат. Здесь он сумел подкормиться и восстановить свои силы.
Ему всегда удавалось уцелеть, даже в садистских развлечениях эсэсовцев. Когда заключённым раздавали их хлебный паёк, немец требовал, чтобы все узники вставали в плотную очередь, т. е. нос одного утыкается в шею предыдущего. Потом он клал руку на плечо первого и без предупреждения стрелял вдоль колонны. Любой, кто чуть-чуть отклонялся в сторону, получал пулю в голову. Комендант лагеря любил ворваться в барак узников ночью вместе с двумя овчарками. Собаки начинали срывать с людей одеяла, а того кто пытался защититься или отогнать собаку, пристреливали на месте. Иногда нацисты устраивали соревнование.
Узника, которого подозревали в краже хлеба, привязывали к бочке. Охранники по очереди в течение одной минуты били его деревянными палками по голым ступням. Комендант засекал время и считал количество ударов с истинно немецкой аккуратностью. Тот охранник, который за минуту нанёс большее число ударов, получал приз. Если узник терял сознание, а ещё не все охранники приняли участие в соревновании, его обливали ледяной водой.
В этом лагере содержалось пятьсот квалифицированных рабочих — сто евреев из гетто, сто еврейских военнопленных и триста не евреев, арестованных за разные преступления. Одним из рабочих был Соломон Лейтман, столяр и еврейский коммунист из Варшавы. Когда немцы вторглись в Польшу, он убежал на восток вместе с женой и дочерью, которых потом убили в минском гетто.
Саше нравился невысокий худощавый еврей с глубоко посаженными глазами. Вежливый и внимательный, он располагал к доверию. Печерский не был членом коммунистический партии, но у него и у Лейтмана было очень много общего. Они оба были евреями и оба видели, как их братьев и сестёр безжалостно убивают только за то, что они евреи. Они оба мечтали о стране, где евреи могли бы жить в мире со своими соседями, не боясь погромов. Они оба ненавидели немцев. И оба не теряли надежды.
В рабочем лагере вечерами они обсуждали возможность побега вместе с другими военнопленными, которые считали Сашу своим лидером. Но отгороженные колючей проволокой от подпольщиков гетто, они могли рассчитывать только на себя. Они знали, что если бы им удалось достичь леса, то белорусские крестьяне, у которых в большинстве не было ненависти к евреям, отведут их к партизанам. Они надеялись потом соединиться с Красной Армией. Но у немцев были другие планы.
Свистки охранников подняли узников рабочего лагеря в 4 часа утра. Их вывели на двор, куда пригнали ещё больше тысячи евреев из гетто. Все стояли молча, как будто понимали, что должно произойти что-то важное. Даже немцы вели себя относительно прилично и не пускали в ход свои кнуты.
«Вы пойдёте сейчас к железнодорожной станции, — объявил комендант. — Вас повезут работать в Германию. Гитлер пощадит тех евреев, кто будет усердно трудиться для Рейха. Вы можете взять свои семьи и всё ценное, что у вас есть».
Крики, вопросы, прощания, слёзы. Мужчин повели пешком, женщин и детей отвезли на грузовиках. По дороге немцы никого не били. Может быть, они действительно решили пощадить евреев?
Когда Печерский и Лейтман сидели во дворе Собибора, евреи начали выходить из мастерских, строиться в колонны и, распевая немецкие песни, двигаться к воротам на обед.
«Шалом», — попытался приветствовать их Саша. Никто не ответил. Другие русские вышли из барака и встали рядом с ним. Почему-то евреи Собибора стараются избегать нас, подумал Печерский. Это было странно, потому что во всех предыдущих лагерях присутствовало чувство товарищества, рождённое общими страданиями и страхом.
Леон Фельдгендлер стоял, прислонившись к бараку. Он с интересом разглядывал русских военнопленных — солдат, а не поваров, портных и сыновей раввинов. Они знали, как воевать и убивать. У них был военный склад ума, и они знали военную дисциплину. Но можно ли им доверять? Следует ли приглашать их в Организацию? И есть ли у них свой лидер?
Времени раздумывать над этим не было. Стоял уже конец сентября, и скоро польская зима укроет сосновые леса снежным одеялом. Евреев будет легко выследить, если до этого они сами не замёрзнут до смерти. А с едой будет ещё хуже, чем сейчас.
Фельдгендлер заметил, что один русский выделялся среди остальных. Он был в офицерской форме, и другие военнопленные, казалось, собираются вокруг него. Он медленно подошёл к Печерскому и встал рядом.
«Откуда ты?», — спросил он на идиш.
«Минск, — ответил Лейтман. — Он не говорит на идиш, только по-русски».
«Спроси его, почему они с нами не разговаривают», — сказал Печерский Лейтману. Он перевёл.
«Нам нельзя. Приказ. До тех пор пока они до конца не разберутся с вашим эшелоном».
Фельдгендлер решил, что у русских нет времени всё узнавать постепенно, как это обычно происходило с новичками. Он скажет им всё сразу и прямо, в надежде, что страшная правда не сломает русских солдат. Он сотни раз видел, как это случалось с другими. Шок, отчаяние, депрессия и потеря воли бороться, только бы прожить ещё один день.
Печерский сам упростил его задачу. «Что это горит там?» Русский указал пальцем на северо-восточный угол лагеря, где столбы чёрно-серого дыма поднимались над сосновым лесом в безоблачное осеннее небо. Саша, видимо, думал, что где-то в лагере пожар.
«Не смотри туда», — сказал Фельдгендлер.
Печерский оглядел двор, сторожевые вышки. Казалось, что никто не обращает внимания на дым, как будто это была часть Собибора. «Это горят тела твоих товарищей, — сказал Фельдгендлер. — Тех, кто приехал на твоём поезде».
Печерский чуть не потерял сознание. Он не мог поверить, что этот приятный усатый еврей говорит о массовом убийстве как о нечто само собой разумеющемся. Его глаза не могли оторваться от дыма. Это невозможно. Может быть это злая шутка?
«Ты не первый и не последний, — сказал Фельдгендлер. — Поезда приходят сюда уже полтора года». Он замолчал, внимательно глядя на русского, ожидая, когда уляжется первый шок.
«Как…», — начал Печерский.
«Газ».
Фельдгендлер детально объяснил ему, как работает система. «Ни один из узников лагеря не видел газовых камер. Мы знаем о них от тех, кто там работал». И он рассказал Печерскому всё, что знал сам из дошедших до него записок и слухов.
«Это выглядит как настоящие душевые с кранами для холодной и горячей воды. Когда люди заходят туда, двери герметично закрываются, а через вентиляционные каналы начинает поступать газ. Сначала слышны ужасные крики, но они быстро стихают. Матери прикрывают своими телами детей. Нацисты наблюдают за процессом через окна на потолке. Через пятнадцать минут всё заканчивается. Полы раскрываются, и мертвецы падают в стоящие внизу вагонетки. У немцев всё очень организовано. Тела раскладываются по отдельности, каждое обливается керосином, и потом их кладут на костёр. И мы тоже сгорим. Если не завтра, то через неделю или через месяц…»
Леон Фельдгендлер осторожно дотронулся до руки русского и оставил его со своими мыслями. Это займёт несколько дней, пока он придёт в себя, если придёт. Нужно только ждать, набраться терпения и надеяться.
Хотя Саша и Соломон были невероятно уставшими от бессонного путешествия в Собибор, правда, которую они узнали, так потрясла их, что они не могли заснуть и лежали рядом, каждый со своими мыслями.
«Саша, что с нами будет?» — прошептал Соломон.
Печерский не ответил. Он так переживал то, что ему рассказал усатый еврей, что не хотел говорить с другом, потому что не мог найти никаких слов утешения или надежды. Он притворился спящим.
Барак скоро затих, а Саша лежал с открытыми глазами и смотрел на балки своего нового дома. Он представлял Нелли, двухлетнюю девочку с кудряшками, которая ехала в одном вагоне с ним из Минска в Собибор. Он представлял, как она вошла в «душ» не ожидая опасности. Он начал задыхаться вместе с ней и жадно хватать ртом воздух.
Иногда он засыпал и видел во сне, как красные языки пламени лижут её маленькие ручки. Вдруг эти языки превращались в скачущих лошадей, и на их спинах Саша видел немцев, которые мчались за Нелли. Потом лицо Нелли превратилось в лицо Елашеньки и немцы на красных лошадях гнались за ней. А Саша мог только смотреть на это. Его Елашенька, его дочка, его надежда, его жизнь. Он застонал, надеясь прогнать прочь и лошадей, немцев, и пламя.
«Саша, Саша, Что случилось? Проснись, — услышал он шёпот Соломона. — Проснись».
Лейтенант Александр Печерский сел на нарах и заплакал.