Френцель поймал Тойви, когда он шёл из лагеря II в лагерь I с коробкой сардин в кармане. «Коротыш! Куда ты идёшь? Ко мне!» — рявкнул нацист. Френцель был в тот день в хорошем настроении, и он не собирался обыскивать его, отхлестать кнутом или убить, он только взял лежавшую на земле палку и один раз ударил мальчика. Тойви бросился бежать в барак. Он хорошо знал, что убегать от эсэсовца это верная смерть, но не видел другого выбора.
В бараке он заметил Джозела. «Помоги мне», — взмолился он, забравшись на кровать и вжимаясь в стену, чтобы быть менее заметным. Через несколько секунд вошёл Френцель. «Тебе очень больно?» — спросил он Тойви, и в его голосе звучала даже забота, как будто он сожалел о том, что огрел мальчика тяжёлой палкой. «Да», — ответил Тойви, с ужасом ожидая, что сейчас будет делать этот зверь. «Ладно, коротыш, отдыхай, потом возвращайся на работу».
Впервые с тех пор как Френцель на селекции выбрал его быть своим слугой (он ни разу не чистил ему сапоги), Тойви почувствовал, насколько близко он был к своей смерти. Он начал серьёзно думать о побеге. Как и многие другие узники, он мечтал об этом в течение дня, побег снился ему по ночам, и он часто разговаривал об этом за бараками с двумя голландскими девочками.
Тойви обратил внимание, что каждое утро колонна узников из сорока мужчин проходила в заросший лесом угол лагеря. (Узники называли его Северным лагерем). Когда-то это была часть соснового леса, и, когда нацисты строили Собибор, они огородили её забором из колючей проволоки чтобы исключить возможность побега. Украинцы здесь появлялись редко, и Тойви считал, что если убегать днём, это было бы самым подходящим местом. Однажды он присоединился к этой колонне. Поезда из Голландии не приходили уже вторую пятницу, порядок несколько нарушился, и никто в лагере II не заметил его отсутствия.
Тойви нашёл для себя новую стратегию выживания. Он давно заметил особую страсть немцев к чистоте и порядку. Они любили называть узников «грязные евреи». Действительно, большинство польских евреев, прибывающих в товарных вагонах, были одеты в лохмотья и покрыты вшами, поскольку было невозможно держать себя в чистоте в страшных антисанитарных условиях гетто. Для нацистов, как считал Тойви, аккуратность и чистота была мерой человеческого достоинства. Не станут ли они лучше относиться к нему, если увидят, что он так же внимательно относится к своему внешнему виду, как и они?
Он стал регулярно чистить свои ботинки и даже менял их на новые при малейшем признаке износа. Он очень хорошо умывался, причёсывался и приносил еду парикмахеру, чтобы тот его подстригал. Как юноша, собирающийся на первое свидание, на сортировке он выбирал для себя самую хорошую одежду и смотрел за тем, чтобы она на нём хорошо сидела. И он научился ходить так, чтобы при его маленьком росте казаться выше, подбородок вверх, спина прямая.
Нацисты собирались превратить Северный лагерь в оружейную фабрику. По плану здесь должны были быть построены подземные склады, куда собирались свозить захваченное в России оружие, и бараки, где жили бы работающие на фабрике узники. Склады были уже готовы, бараки строились. Идея с оружием так захватила Гиммлера, что он даже предложил генералу СС Освальду Паулю, директору всей системы лагерей, превратить Собибор из лагеря смерти в лагерь по ремонту русского оружия. Пауль обсудил эту идею с группенфюрером Глобочником и доложил шефу СС: «Ваше предложение превратить Собибор в арсенал отремонтированного оружия может быть осуществлено и без остановки газовых камер. Мы можем продолжать заниматься Окончательным Решением».
Гиммлер согласился, и летом работы в Северном лагере начались с удвоенной скоростью. Когда Тойви присоединился к этой рабочей бригаде, она валила деревья, чтобы освободить место для будущих бараков, и строила дорогу длиной около километра от главных ворот к центру Северного лагеря.
Бригадой рабочих Северного лагеря и бригадой лесорубов, которые заготавливали дрова, чтобы сжигать трупы, командовал обершарфюрер Гомерски. По своей жестокости и способности издеваться над узниками он был вторым после Вагнера. Тойви знал об этом и всячески старался не попадаться ему на глаза. Теми, кто строил дорогу, командовал шарфюрер Дакслер. Это был уже немолодой человек, около пятидесяти, седоватый, с небольшим животиком. В отличие от Гомерски он был строгим, но не жестоким. Это, конечно, не означало, что он не мог всыпать кому-нибудь двадцать пять плетей или отправить провинившегося в лагерь III.
Тойви присоседился к команде Дакслера в надежде на более лёгкую работу. Если Дакслер говорил ему «бегом», он бежал, если Дакслер говорил «быстрей», он ускорял темп работы. Он рубил молодые деревца внутри Северного лагеря, срезал ветки с больших деревьев, помогал пилить их и укладывать так, чтобы по новой дороге могли ходить грузовики. Он напрягал свою внутреннюю энергию на то, чтобы Дакслер заметил его старательность и это ему удалось. Вскоре нацист назначил его старшим, и пятнадцатилетний мальчик стал в какой-то степени начальником, вторым по должности после капо.
Это была не тяжёлая работа, и поначалу Тойви чувствовал себя хорошо. Он строил свою бригаду в колонну по два и вёл её в лес, командуя как шарфюрер: «Раз, два, три, левой! Раз, два, три, левой!» Дакслеру это нравилось. Внутри лагеря Тойви приказывал своей бригаде распевать немецкие маршевые песни, а в лесу, где за ними наблюдали украинцы, он заставлял их петь украинские песни, часто похабные, чтобы повеселить «чернорубашечников», как евреи называли охранников.
Однажды, когда Тойви вёл свою бригаду в лес и, как обычно, командовал «Раз, два, три, левой», откуда ни возьмись, появился Френцель.
«Achtung!»[6], — рявкнул нацист.
«Стой», — скомандовал рабочим Тойви.
«Нагнись», — приказал Френцель. Когда испуганный мальчик нагнулся, Френцель вытянул его кнутом.
«Распрямись, — сказал Френцель. Тойви повиновался. — За что я ударил тебя, коротышка?»
Тойви не знал и в страхе смотрел на эсэсовца.
«Нагнись, — сказал он и ударил Тойви ещё раз. — Ну, теперь знаешь, за что?»
Тойви понимал, что нацист забьёт его здесь до смерти, если он не ответит, но он не знал в чём его ошибка. Его брюки были отглажены. Он был чистым. Его бригада работала без замечаний. В отчаянии он повернулся к стоящему рядом капо. «За что?». Прибегать к помощи капо при таких обстоятельствах Френцель мог расценить как оскорбление, но у Тойви не было выбора.
«Ты шёл не в ногу», — сказал капо, как бы упрекая мальчика.
Тойви помаршировал на месте и двинул бригаду вперёд, внимательно следя за тем, чтобы его шаги совпадали с его командами. Френцель усмехнулся, заткнул кнут за пояс и направился в другую часть лагеря.
Работа в Северном лагере оказалась не совсем такой, на какую рассчитывал Тойви. Попытка побега отсюда была равна самоубийству. И кроме того, к середине лета Вагнер и Гомерски для ускорения темпа работ создали здесь штрафную команду. Попавших в неё, чаще всего это были голландские евреи, издеваться над которыми доставляло нацистам особое удовольствие, заставляли любую работу, включая перетаскивание брёвен, делать только бегом. Назначенное время пребывания в этой команде, три дня, выдерживали единицы. Остальных Вагнер и Гомерски без сожаления, это были неквалифицированные рабочие, убивали на месте или отсылали в лагерь III. Убитых тут же заменяли новыми штрафниками.
Тойви решил убраться из Северного лагеря, который стал самым опасным местом в Собиборе. Когда строительство дороги было закончено, он снова вернулся в лагерь II, стараясь найти такую работу, где вокруг было бы поменьше немцев. Между новой дорогой и бараками для сортировки одежды была канава, где евреи сжигали паспорта и ненужные бумаги и где Тойви однажды видел, как Вагнер застрелил мальчика за коробку сардин. Сейчас здесь работало двое евреев, и Тойви присоединился к ним. Стояла очень жаркая душная погода, дым от огня ел глаза, но всё же здесь было безопасней.
Когда немцы заметили, что мусор сжигают трое, а не двое, они не стали возражать. В конце концов, они хотели управлять чистым лагерем. А ещё через некоторое время между Северным лагерем и офицерским городком Вагнер построил отдельный домик и поместил в нём мусоросжигательную печь для того, чтобы содержать двор в чистоте и иметь возможность сжигать мусор зимой. Он назначил Тойви начальником этой печки, стал звать его пожарником и дал ему в помощники Карла, молодого еврея, который был слеп на один глаз.
Это было настоящее убежище. Теперь у Тойви было своё помещение с ключами и, как Шломо, он делал необходимую работу. Она была нетяжёлой, его домик относительно изолирован, и он по-прежнему мог доставать еду в сортировочных бараках, куда приходил за подлежащим сожжению мусором. И, кроме того, у него появились книги.
Тойви любил читать. К чтению его приохотила мать, школьная учительница, и в довоенной жизни в Избице книга была для него лучшим подарком. Когда он работал в Собиборе на сортировке, ему удавалось иногда найти книгу. И тогда, с риском для жизни, он забивался в уголок склада или залезал на чердак, чтобы почитать. Теперь, как «пожарник», он мог получить любые книги которые хотел, потому что это было его работой, сжигать их.
Тойви часто садился читать, доверяя слепому Карлу, как его все называли, поддерживать огонь и следить за тем, чтобы его не застал врасплох неожиданно появлявшийся ниоткуда Вагнер. Если ему удавалось наткнуться на сексуальную книгу, Тойви чувствовал себя как старатель, нашедший самородок. Он очень мало знал о сексе и был слишком робок, чтобы расспрашивать. Если на свете была какая-то тайна, которую он хотел бы раскрыть до своей смерти, для него это был секс. Он помнил то, что рассказал ему однажды его друг Йозеф.
В гетто Йозеф и его подруга только целовались и обнимались, но не решались идти дальше. Когда они очутились в одном товарном вагоне идущего в Собибор поезда, они знали, что их везут в лагерь смерти, подруга Йозефа прижавшись к нему молча плакала. «Я хочу умереть женщиной, — сквозь слёзы прошептала она ему. Я хочу быть твоей сейчас».
И они соединились стоя в углу вагона, рядом с умирающими стариками, плачущими младенцами и теми, кто посылал к небу молитву «Слушай, Израиль».
«Она пошла в лагерь III женщиной», — сказал Йозеф Тойви. И Тойви тоже хотел умереть мужчиной. А если он не мог иметь женщину, то по крайней мере мог сейчас читать о них.
Однажды он нашёл немецкую энциклопедию и стал искать главу о женских половых органах. Едва он добрался до нужного места, как Слепой Карл прошептал: «Вагнер идёт». Тойви бросил книгу в огонь и вскочил чтобы открыть дверь нацисту.
«Спишь, пожарник?» — спросил Вагнер.
Тойви не был уверен, заметил ли Вагнер виноватое выражение его лица или просто проверял его. Сказать «спал» означало смертный приговор, сказать «читал» могло быть не намного лучше.
«Нет, господин обершарфюрер, — робко сказал он. — Я просто на секунду присел отдохнуть».
Вагнер схватил стоявший около печи железный прут и вытолкнул Тойви во двор. Первый удар пришёлся ему по руке. Или быть забитым насмерть, или попытаться бежать. Тойви решил рискнуть и бросился за дом. Как раз в этот момент в административный корпус в центре лагеря II шёл обершарфюрер Бикман. Это был худощавый, хорошо выглядевший мужчина, одевавшийся всегда даже более аккуратно, чем большинство немцев. Но он не был таким садистом как Вагнер. Он выполнял свою работу, когда приходил новый транспорт, как и всякий хороший эсэсовец и нацист, мог даже бить евреев кнутом, но не показывал при этом никакого восторга.
Вагнер остановил Бикмана, приказал Тойви нагнуться над бочкой с водой и вынул свой кнут. «Считай до двадцати пяти», — приказал он. Вагнер и Бикман хлестали его по очереди. Тойви понимал, что ему очень повезло, потому что Бикман не вкладывал в свой удар никакой силы.
Потом Вагнер вытащил во двор Слепого Карла. «Нагнись!» — приказал он. Но Карл был так испуган видом свирепого нациста с кнутом, что продолжал стоять, открыв рот. В ярости нацист повалил его на землю лицом в песок, наступил ему ногой на голову и стал хлестать, даже не затрудняя себя считать удары.
Здесь может случиться всё что угодно, подумал Тойви. Когда Вагнера охватывает бешенство, он непредсказуем. И когда он чувствует вкус крови…
Тойви пересёк двор, забежал в швейную мастерскую, где евреи чинили второсортную одежду перед отправкой в Люблин, и спрятался под стол.
«Пожарник!», — закричал на улице Вагнер, когда он устал избивать Слепого Карла. «Пожарник!» Тойви сжался в углу как пойманная мышь.
«Уходи, — сказал ему старший портной. — Ты должен уйти или он убьёт меня. Пожалуйста, уходи». Тойви дождался, когда Вагнер повернулся к нему спиной и вышел на улицу.
«Да, господин обершарфюрер».
«Куда ты бегал, пожарник?»
Тойви уже был готов к ответу. «В санчасть».
«Санчасть? Зачем?»
«Помазать мою задницу тальком». Он погладил свои ягодицы, чтобы показать, что ему ещё больно. Бикман засмеялся и даже Вагнер улыбнулся. Они стегнули его ещё несколько раз и отпустили. «Через два дня здесь должно быть чисто», — сказал Вагнер перед уходом, указывая на кучу бумаг и ломаных чемоданов.
Тойви сидел на куче мусора. Его трясло. Он выдержал тридцать ударов кнутом и у него было повреждено запястье, когда Вагнер ударил его железным прутом. Это был ещё один звонок, но Тойви знал, что быть «пожарником» — это самое безопасное, на что он мог рассчитывать. До тех пор пока в Собибор приходят поезда, у него всегда будет работа — сжигать ненужные бумаги, книги и ломаные чемоданы. А когда поезда перестанут приходить? Тогда в любом случае придёт конец.
Работа у мусоросжигательной печи давала ещё одно преимущество. Сортировавшие одежду евреи часто с риском для жизни прятали найденные деньги и золото в том мусоре, который они отправляли Тойви. Основную часть бумажных денег Тойви сжигал, но оставлял всё же достаточно для того, чтобы вести торговлю с украинцами. В обмен на золото, которое он прятал в условленном месте около забора, они приносили ему водку и колбасу.
Тойви не пил и не хотел есть домашнюю колбасу, которую украинцы брали у польских фермеров. Он всегда мог достать себе еду с транспортов, прибывающих из Голландии каждую пятницу. Эта игра со смертью казалась нелогичной, но для Тойви она имела глубокий смысл. Во-первых, он чувствовал, что этот риск не позволяет ему расслабляться и держит его всё время настороже. Во-вторых, она давала ему ощущение, что он сам, а не нацисты контролируют его жизнь, она давала ему чувство собственной силы, достоинства и даже какого-то равенства с охранниками. Разве они не торговали с ним? Он с ними, они с фермерами. Эта торговля была ещё одной причиной, чтобы жить и надеяться.
В один из жарких летних дней в Собибор прибыл эшелон живых скелетов, одетых в полосатую форму узников. Это были евреи из концентрационного лагеря Майданек на окраине Люблина. Никто не знал, почему их привезли сюда, когда в Майданеке были свои газовые камеры для евреев, которые не могли больше работать, и почему нацисты держали их во дворе вместо того, чтобы сразу отправить в лагерь III, как они делали это всегда.
В тот день после работы Шломо стоял у забора и наблюдал. Это был один из самых горьких дней за все шестнадцать месяцев его пребывания в Собиборе и если бы у него ещё оставались слёзы, он бы заплакал. Евреи Майданека лежали во дворе как живые матрацы. Они все были похожи друг на друга, эти скелеты. Нацисты даже не побеспокоились выделить для них охрану.
«Шломо», — прошептал кто-то по другую сторону забора.
Ювелир стал внимательно смотреть вокруг, пытаясь разглядеть того, кто произнёс его имя. Откуда-то из глубины обтянутого жёлтой кожей черепа на него смотрели почти неподвижные глаза. «Это я, Майер, из Пулав».
Двоюродный брат Шломо Майер когда-то был высокий сильный мужчина. Теперь на земле лежал сморщенный согнутый старик. Его лицо выражало такое отчаяние, что у Шломо перехватило дыхание. Жалость к измождённому родственнику заставила его солгать. «Не беспокойся, Майер, — стал он повторять ему слова эсэсовцев. — Скоро ты примешь душ, получишь новую одежду. Ты отдохнёшь и поешь. Потом будешь работать».
Зачем говорить Майеру что через несколько часов он умрёт? Зачем говорить ему, какой конец его ждёт? Зачем наносить ещё один удар горькой правдой страдающему человеку?
«Подожди, — сказал Шломо. — У меня для тебя кое-что есть». Он забрался в тайник, где хранил еду, и принёс большой засохший кусок хлеба. Он перебросил его через забор как можно ближе к кузену, но Майер был так слаб, что не мог до него дотянуться. Другие евреи набросились на хлеб как стая голодных крыс. Они стали драться, и крошки хлеба смешивались с песком.
«У меня есть ещё один батон», — сказал Шломо. Вид дерущихся в грязи евреев сводил его с ума.
Второй батон Шломо кинул ещё ближе к Майеру, но и это не помогло. Кузен даже не пошевелился, и хлеб достался другим.
А потом во дворе появились нацисты и украинцы, которым хотелось развлечься. Они ходили между лежавшими скелетами как на воскресной прогулке, раздавая направо и налево удары прикладами винтовок и хлыстами. У большинства лежавших даже не было сил прикрыться руками. Когда они прикончили так пару десятков людей, любители развлечений ушли. Наутро едва ли один из десяти евреев Майданека мог сам дойти до лагеря III. Некоторые пытались ползти на четвереньках, видимо в надежде, что если они послушаются немцев ещё раз, им, наконец станет лучше. Остальных погрузили на вагонетки.
Когда двор опустел, нацисты вызвали Абрахама и вагонную команду и велели им обработать его хлорной известью. Казалось, что вдруг в жаркий летний высыпал снег.
Летом 1943 года евреи Майданека стали символом польского еврейства. Из когда-то трёх миллионов теперь их оставалось всего несколько тысяч. После четырёх лет нацистской оккупации живые скелеты не могли даже двигаться, чтобы с достоинством встретить свою смерть.
А в пятницу 23 июля прибыл последний девятнадцатый поезд с евреями из Голландии. Эшелоны из Польши перестали приходить уже давно. Очень редко привозили последних уцелевших евреев из рабочего лагеря во Влодаве, всего в восьми километрах от Собибора. Что же теперь, конец? Раз некого больше убивать, нацисты пошлют собиборских евреев в лагерь III? В газовые камеры? Или расстреляют? И если так, то кто будет их хоронить?