Тойви должен был принять решение, определяющее его дальнейшую судьбу. Нацист с круглым лицом, весёлой улыбкой и комплекцией мясника громко кричал: «Женщины и дети налево. Мужчины направо!». Хотя ему было уже пятнадцать лет, Тойви был маленького роста, выглядел совсем по-детски и мог сойти за ребёнка или за маленького мальчика. Что он должен был делать? Оставаться вместе с мамой, с которой он и раньше проводил большую часть времени, или держаться за отца?
Тойви уже девять месяцев знал, что немцы убивают евреев, которых они увозят в Белжец. Как и в Пясках, жители его родного города Избицы заплатили католику чтобы узнать, что происходит в этом лагере. Но евреи Избицы не знали, что газовые камеры в Белжеце были демонтированы ещё несколько месяцев назад, потому что всех узников заставили раскапывать траншеи, вытаскивать оттуда сотни тысяч убитых и сжигать их. Теперь главным местом для истребления евреев, живущих южнее Варшавы, стал Собибор.
Когда Тойви увидел поднимавшийся в небо дым и почувствовал сладковатый запах в воздухе, он понял, что в Собиборе евреев убивают в газовых камерах и потом сжигают точно так же, как это делается в Белжеце. И он решил, что независимо оттого, что собираются сделать с ним нацисты, у него будет больше шансов остаться в живых, если он будет рядом с отцом. Он прошептал это матери и перешёл к мужчинам.
Обершарфюрер Карл Френцель шёл вдоль колонны, рассматривая новых евреев. Иногда, если его глаза замечали крепкого, чисто одетого, розовощёкого человека, он останавливался и спрашивал его: «Ты! Чем занимаешься? Какая у тебя профессия?» Нацисты всё ещё расширяли Собибор и нуждались в хороших рабочих. Тойви слышал, как евреи впереди него отвечали: «Сапожник… Плотник… Я портной». Тойви не знал, кого ищет толстый нацист. Евреи сзади него стали толкаться, чтобы оказаться поближе к обершарфюреру. Тойви старался удержать своё место. Но что делать, если нацист не заметит его? Ведь он совсем маленького роста и очень худой. И что он должен делать, если нацист его заметит?
У Тойви не было профессии. Его отец владел в Избице винным магазином, а мать была школьной учительницей. И хотя Тойви ещё не научился никакому ремеслу, он знал, что нацист обратит на него внимание. Он верил, что обладает особой внутренней силой. Поэтому когда Френцель подошёл к нему, Тойви впился в него глазами и сконцентрировал всю свою внутреннюю энергию на этом холодном, бесстрастном лице. «Выбери меня! — молча кричал он эсэсовцу. — Выбери меня!»
«Ты, — сказал ему Френцель. — Кто ты?»
Тойви не отвечал и продолжал спокойно и уверенно смотреть на лицо нациста.
«Выходи, — сказал Френцель. — Будешь чистить мне обувь».
Когда Тойви увидел, как сначала его мать, а потом и отец с братом ушли через большие ворота, у него не было ни слёз, ни злобы, ни радости от того, что его выбрали. Полное оцепенение. И только подсознательно он ощутил, что эта загадочная внутренняя сила в очередной раз вытащила его из беды.
Как и Шломо, который был на год старше его, Тойви убегал из дома, чтобы не попасться нацистам. Осенью 1942 года, когда Ян Карский рассказывал в Лондоне о Белжеце и Собиборе, Тойви ехал в поезде в Венгрию по документам на имя Владемара Пташека. Когда поезд проходил мимо Белжеца, поляки в вагоне наглухо закрывали окна, чтобы не чувствовать страшного запаха. Тойви видел пламя, поднимающееся над сосновым лесом. Он знал, что это.
Украинцы обратили на него внимание, когда поезд был в пяти километрах от венгерской границы. Его отвели в полицейский участок на вокзале и приказали снять штаны. Когда они увидели, что он еврей, его бросили в тюрьму дожидаться ближайшего поезда в Собибор.
Тойви знал, что евреев с признаками тифа посылают в госпиталь через дорогу от тюрьмы. Он набил термометр до температуры 40 градусов и чуть не до крови расчесал себе грудь чтобы на ней появились красные пятна, первый признак тифа. Тюремный медик направил его в госпиталь, где в одной палате с ним лежали ещё девятнадцать мужчин с высокой температурой. Через пару дней у Тойви на груди появились настоящие красные пятна.
Однажды, когда Тойви уже почти терял сознание, гестапо приказало вывести всех больных на покрытый снегом двор. Понимая, что это не к добру, Тойви спрятался под кровать. Через несколько минут он услышал во дворе выстрелы.
Врач, который нашёл его под кроватью, пожалел мальчика и перевёл его из «тюремной» палаты в обычную. Когда Тойви стало лучше, он нарисовал на лацканах своего пиджака знаки свастики и забрался на поезд, предназначенный только для немцев. Как и Шломо, он очень скучал по своим родным и решил добраться до Избицы. Через три недели он уже ехал в товарном вагоне в Собибор.
На первое время Тойви взял под своё крыло приятель ещё с довоенной жизни в Избице. Его отец был одним из трёх еврейских врачей в Собиборе. Он объяснил Тойви все лагерные правила и порядки, научил, кого и чего следует остерегаться. Он приносил ему хлеб и колбасу до тех пор, пока Тойви не научился воровать сам. Он познакомил его со своей подружкой и после работы они часами сидели около бараков и разговаривали. Потом он очень осторожно рассказал Тойви о том, что произошло с его родителями и братом после того, как они ушли через ворота и о том, что это неизбежно и для них самих, если не сегодня, то завтра.
Когда он увидел, что Тойви всё хорошо понимает, мальчик из Избицы поступил так, как поступают хорошие родители, он выпихнул его из гнезда и велел летать самому. Каждый в Собиборе знал это правило. Друзья могут помогать тебе, если у них достаточно эмоциональных сил. Они могут помочь тебе, если это не ставит под угрозу их собственные жизни. Но, в конце концов, ты сам должен противостоять немцам и украинцам. Никто из друзей не может выживать за тебя. Несмотря на все ужасы, о которых рассказал приятель, Тойви никогда не сомневался что он выживет, он просто не мог представить себя мёртвым. «Я здесь, — говорил он себе. — И если это происходит в Собиборе, значит, я должен делать только одно — жить и уцелеть».
Хотя Тойви уже почти четыре года прожил под немцами, он всё ещё оставался робким и наивным, и ему было трудно приспособиться к лагерным условиям. Когда он слышал, как некоторые узники вроде Шломо начинали ругаться или кричать, он старался уйти подальше от них. К тому же Тойви вступил в период половой зрелости. Он никогда не знал девочек. В Избице у него была одна знакомая, и однажды он даже дотронулся до неё под столом, когда они на кухне играли в шахматы, но у него не хватало смелости пойти дальше.
В Собиборе Тойви чувствовал себя одиноким. Он переживал, что остался без родителей и особенно без брата, которого всегда считал для себя образцом. Но разум не разрешал ему вызывать в памяти их лица, чтобы ещё больше не обострять чувство потери. Он не нашёл для себя никакого общения, которое могло бы хоть как-то заменить ему семью и был слишком робким, чтобы активно искать его. Ему не хватало любви и дружбы, но и то и другое было трудно найти там, где страх смерти заглушал все остальные эмоции. Однажды он познакомился с двумя сёстрами-близняшками из Голландии и вечерами мог посидеть с ними. Они рассказывали друг другу об Амстердаме и Избице, и временами Тойви хотелось поцеловать одну из них.
Тойви был застенчивым и одиноким, но далеко не глупым. В некотором смысле Собибор был для него безопаснее Избицы. Если бы нацисты не схватили его, он бы остался в гетто один. Как он мог там выжить? Поляки убили бы его или сдали бы немцам. Если бы он убежал в лес, безоружный, как бы он мог продержаться там больше, чем одну неделю? В Собиборе он был не один. Здесь он точно знал, кто его враги. И он не мог представить, что у него нет шанса уцелеть.
Тойви довольно быстро решил для себя задачу, что нужно делать, чтобы остаться в живых. Он заметил, что все узники делятся на три класса. Основная часть, работяги, выполняет самый тяжёлый труд под постоянным наблюдением немцев, украинцев и капо. Они легко заменяемые и одураченные. Они не могут воровать еду и с каждым днём слабеют. И чем хуже они себя чувствуют, тем больше рискуют совершить ошибку или просто вызвать неудовольствие нацистов.
Потом были евреи на специальных работах, такие как Джозел. Они ухаживали за огородами, кормили гусей, чистили лошадей. Их тоже можно было легко заменять, но у них было больше свободы и меньше надсмотрщиков, у них было больше возможностей украсть еду и передохнуть.
И наконец были привилегированные, как Шломо и Исаак, которые выполняли работы, необходимые для нацистской машины. У них были мастерские, их уважали другие узники, у них всегда было достаточно еды, хорошая одежда и подруги.
У Тойви не было никакого ремесла, поэтому он понимал, что никогда не попадёт в число привилегированных, но он твёрдо решил для себя, что не должен стать работягой, приговорённым к тяжёлому и опасному труду. Он будет концентрироваться на работах, которые находятся подальше от нацистов и поближе к еде.
Тойви стал ходить по пятам за одним молодым высоким евреем, решив, что если он как-то ухитряется оставаться в хорошей физической форме, то у него есть чему поучиться. Однажды, когда Вагнер вызвал этого еврея из шеренги, Тойви последовал за ним, как будто позвали их обоих. Вагнер привёл их к куче сосновых веток около главных ворот лагеря. Он показал им места, где за зиму засохшие иголки упали с воткнутых в забор веток, и приказал заново замаскировать забор слева и справа от ворот. Работа была не тяжёлой, но Тойви она показалась опасной. Если Вагнеру или другому нацисту покажется, что он работает не весьма усердно или если они решат что маскировка недостаточно полная, они могут всыпать ему двадцать пять плетей или вообще отправить в лагерь III.
Поэтому на следующее утро он пошёл за Зельмой и Хаимом в числе сотни человек сортировать одежду. Эта работа показалась ему менее опасной, чем маскировка забора, но и она не приблизила его к еде. А угроза внезапного появления двухметровых извергов, Франца Вольфа и Вагнера, была слишком велика.
Один из углов сортировочного барака был завален сотнями чемоданов, портфелей и дорожных сумок. Здесь работал только один еврей, который срывал с чемоданов этикетки и наклейки, чистил их, откладывал в сторону ломаные, порваные или негодные к продаже, а остальные сортировал по размерам. Одному уже немолодому усталому узнику трудно было справляться с этой работой, и гора чемоданов росла вверх.
Однажды утром, вместо того чтобы идти к столам с голландской одеждой, Тойви пошёл в этот угол и стал чистить чемоданы. Пожилой еврей подумал, что Вагнер прислал ему помощника, так же решили и братья Вольф. Тойви получил новую работу. Да, в чемоданах не было еды, но зато здесь было гораздо безопаснее. Он мог слышать, как кто-то входил в барак, и у него было достаточно времени сделать вид, что он работает.
А вскоре он научился извлекать из своей работы ещё одну выгоду. Гора чемоданов была такой большой, что Тойви без труда устроил в ней маленькую пещеру, куда он мог спрятаться и отдохнуть, а иногда даже вздремнуть. А потом сделал из неё и источник дохода. Евреи, которым удавалось достать еду, но у которых не было укромного места, где её съесть, были готовы на обмен. Тойви предлагал им безопасное убежище, они делились с ним едой. Так Тойви присоединился к сословию собиборских контрабандистов.
Любой узник, которого ловили с ворованной едой, рисковал получить двадцать пять плетей или быть застреленным на месте. Тойви знал это. Но в последнее время по причине, которую он не мог объяснить, ему всё чаще хотелось пойти на риск. Однажды он видел, как Вагнер остановил во дворе мальчика, который нёс к сапожникам завёрнутые в одеяло несколько пар обуви. Он приказал ему расстелить одеяло на земле и стал проверять отдельно каждый сапог. В одном он обнаружил коробочку сардин. Он подвёл мальчика к глубокой канаве, в которой евреи сжигали ненужные паспорта, бумаги, старую одежду и ломаные игрушки. «Вниз», — приказал он мальчику. Когда тот прыгнул в канаву, Вагнер достал пистолет и пристрелил его.
Если поезд из Голландии приходил в Собибор в пятницу поздно, Френцель врывался в барак в середине ночи. «Встать! — кричал он, сопровождая команду свистком как дорожный полицейский. — Встать! Вагонная команда… Носильщики багажа… Парикмахеры… Встать! На выход!» Узники выходили по двое на улицу ожидать появления своих капо. Остальные могли спать до следующего свистка, который раздавался в пять утра.
Однажды ночью Френцель поднял Тойви и поставил его около первого из трёх навесов в коридоре, ведущем в лагерь III. «Стой здесь и говори им, чтобы они оставляли здесь свою ручную кладь», — приказал он мальчику.
Голландские евреи уже оставили свой багаж на платформе и получили квитанции от Абрахама и его команды. Но нацисты обещали им, что свои главные ценности, бумажники и документы они могут оставлять при себе. «Ручную кладь сюда!» — кричал Тойви, когда не ожидающие этого евреи подходили к его навесу. «Все сумки оставлять здесь!» Люди начинали нервничать.
Сам Тойви тоже был в тревоге. Френцель поставил его на очень опасную работу, такую которой он всегда старался избежать. Он был сейчас менее чем в ста метрах от лагеря III, и нацисты могли сорваться в любой момент, как было всегда, пока не заканчивалась обработка нового поезда. Когда все евреи прошли через его ворота, Тойви побросал их сумки на одеяла, которые другие узники отнесли в сортировочные бараки. Теперь он стал постоянным членом ночной бригады.
Иногда Френцель забирал его от работы с ручной кладью и ставил у последнего из трёх навесов этой трубы, всего в десяти метрах от входной двери. Это был маленький проходной амбар с двумя дверными проёмами в каждом конце и двумя рядами стульев. За порядком наблюдали один из братьев Вольф или Френцель.
Под навес входили голые женщины и девушки. Чаще всего им даже не предлагали садиться. У Тойви занимало меньше одной минуты отрезать их косички или локоны ножницами, которые затачивались в мастерской Шломо перед прибытием каждого нового поезда. Кучи волос затем отправлялись в Германию, где их пряли и делали из них одеяла для экипажей подводных лодок.
Голландские женщины не сопротивлялись, и это облегчало работу Тойви. Им говорили, что волосы надо обстричь, чтобы избежать вшей. Некоторые плакали. Другие, оказавшись голыми в присутствии мужчин, прикрывали руками груди и плотнее сдвигали бёдра. Входя в амбар, они редко разговаривали, переступали босыми ногами через груды косичек и разноцветных волос и старались скорее выйти.
Тойви никогда раньше не видел голых женщин и, как всякий пятнадцатилетний мальчишка, хотел посмотреть на этот запретный плод. Но когда они робко входили в амбар, он опускал глаза вниз от стыда за них, оттого что он должен был смотреть на них, оттого что отрезал у них последние признаки их женского достоинства.
Польские женщины знали, что их ждёт, и своими языками отвечали на унижение, которому их подвергали. Они проклинали нацистов и кричали Тойви и другим парикмахерам, в основном мальчикам: «Нас сейчас убьют! А почему вы ничего не делаете? Не стойте просто так! Сделайте что-нибудь! Сделайте!».
Тойви пытался не слышать этих криков, он избегал смотреть в глаза, наполненные ненавистью и страхом, и старался отрезать их волосы как можно быстрее. «Твоё время тоже придёт», — кричали ему некоторые, а Вольф или Френцель приказывали им замолчать и уходить из амбара.
Очень часто Тойви мог слышать крики из газовой камеры, вначале громкие, потом слабеющие. Потом тишина. Иногда он слышал жалобную мелодию «Эли, Эли», старую песню Избранного Народа о его отношениях со своим Богом. «Бог, мой Бог, почему ты покинул меня» слышал Тойви, как они распевали хором, стоя перед дверями газовой камеры. И потом, как будто для устранения его сомнений, до него доносилось, как они скандировали то, что их предки повторяли в течение столетий: «Слушай Израиль! Наш Бог! Бог — един!»
Это был стон боли людей, которых избили, ограбили, оторвали от близких, унизили и лишили последней надежды. И когда казалось, что они могут отвергнуть такого бога, который отдал их в руки врагов, в мир страшной жестокости, существование которой они даже не могли себе представить, они пели: «Слушай Израиль. Наш Бог! Бог — един!»
Тойви должен был выдерживать это в течение двух часов, пока Френцель не разрешал ему уйти обратно в свой барак. В семь утра он должен был начинать сортировку того, что нацисты добыли за ночь. Когда он пытался уснуть, он снова и снова видел и слышал то, что прошло перед его глазами: крики, молчаливые слёзы на щеках девочек его возраста, жалобная мелодия «Эли, Эли», которую он часто слышал в синагоге Избицы. Ничего не имело теперь для него никакого значения. Ни надежда, ни вера, ни бог, ни нацисты. Значение имела только жизнь. Он должен был выжить.
Весенней дождливой ночью это, наконец, произошло. Два еврея, каменщик и плотник со сломанной рукой, выкопали туннель под южным забором барака столярной мастерской. Вагнер был в отпуске, старшим над узниками оставался Френцель. Во время переклички он стоял во дворе, в наброшенной сверху чёрной накидке и слушал доклады капо и бригадиров.
«Двоих не хватает», — сказал ему Шломо.
«Где они?», — спросил нацист.
«Я не знаю». Шломо не врал. Он ещё не знал, что они убежали.
Френцель спросил Джозела: «Они больны?»
«Нет», — ответил медик. Он тоже ничего не знал о побеге.
Френцель ушёл в административный корпус. Когда он вернулся, обычная ядовитая усмешка исчезла с его лица. Он сказал, что двое узников сбежали, и за это каждый десятый рабочий отправится в лагерь III. Нацист двинулся вдоль строя, отсчитывая приговорённых к смерти. Зельма впилась ногтями в ладони, когда Френцель проходил мимо Хаима. Он уцелел. Эсэсовец вытащил из колонны еврея, стоявшего рядом с Джозелем, но прошёл мимо Исаака и Эды, Байли и Шломо, Эстер и Хеллы, Тойви и Аврахама. Двадцать отобранных стояли теперь отдельно и ожидали приказа Френцеля. Они знали что их ждёт, но не протестовали, ни о чём не просили и не плакали.
Когда Френцель повёл их в сторону страшных ворот, двор стал очень медленно пересекать Джонни Нейман, держа в руке кнут, который волочился за ним как хвост. Он сделал Френцелю знак остановиться, и нацисты стали о чём-то беседовать. Когда они закончили, Нейман отсчитал половину отобранных и велел им вернуться в строй. Узники не знали, чем объяснить такое милосердие и решили, что Френцель от злости превысил свои полномочия, а Джонни дал ему понять, кто хозяин в доме. Френцель увёл заложников и через несколько минут продолжавшие стоять в строю рабочие услышали десять выстрелов.
После этого нацисты предприняли ряд мер для предотвращения других возможных случаев побега. Теперь все бараки, где спали узники, на ночь запирались висячими замками. Вдоль заборов были выкопаны широкие, глубокие траншеи. Опасаясь находившихся в соседних лесах партизан, которые в последнее время повысили свою активность, немцы решили заминировать все открытые пространства с наружной стороны лагеря. Вагнер приказал Мордехаю и его бригаде нарисовать огромные вывески: «Внимание! Мины!» на немецком, польском и русском языках. Шломо получил распоряжение отложить все работы, нарезать куски труб и заварить их с одной стороны. В каждый кусок трубы нацисты положили взрывчатку и детонатор. Эти самодельные мины были временными, но вскоре прибыли сапёры из вермахта и выполнили эту работу профессионально. Время от времени узники видели, как их мины срабатывают. На них подрывались любопытные кролики, выбегавшие из леса полакомиться свежей травой, которая уже росла на открытых полях.
Шломо и евреи в его мастерской, которые планировали устроить побег весной, были очень расстроены. Мало того что на ночь теперь их запирали, им пришлось бы ещё преодолевать глубокий ров и минное поле в пятнадцать метров шириной. Кроме того нацисты объявили узникам, что если ещё кто-нибудь убежит, расплачиваться за это будут все остальные евреи.
Может быть, им следовало подумать о восстании, которое дало бы равный шанс каждому еврею, кто хочет убежать.