Пассажирские поезда из Голландии начали прибывать в Собибор каждую пятницу. Они привозили от одной до трёх тысяч евреев, к середине лета Собибор должен был принять девятнадцать поездов.
Голландские евреи не имели понятия о том, куда их привезли и чего им следует ожидать. Несмотря на сведения, привезенные Яном Карским, американская и английская стратегия не публиковать никаких сообщений о лагерях смерти продолжала работать. Большинство голландских евреев искренне верили немцам, что их везут в рабочий лагерь. Никто из них никогда не видел, чтобы немец убил еврея и никогда они сами не испытывали на себе жестокости нацистов. Немцы просто собирали их в транзитном лагере Вестерборк в Голландии и сажали в отправлявшиеся на восток поезда. В Вестерборке было чисто, еда вполне нормальная, семьи жили вместе, никто не ходил с кнутами и не устраивал «развлечений», которые могли бы возбудить подозрения или вызвать панику. Это было частью плана Гиммлера держать западных евреев в спокойствии до тех пор, пока они не оказывались за воротами лагеря III, голые и наголо остриженные. Только единицы из голландских евреев побывали до этого в концентрационном лагере Вугт, который по сравнению с Собибором был просто детским садом.
Голландцы сходили с поездов, одетые в меха, шелка или шерстяные костюмы и несли при себе все свои ценности. В отличие от польских евреев, большинство принадлежало к верхнему или среднему классу общества, хорошо образованные, не ортодоксы и совершенно западные, т. е. абсолютно не способные косить траву, валить деревья и представлять себе ужасы эсэсовской жестокости.
Поток голландских евреев заставил нацистов увеличить число рабочих в лагере, чтобы справляться с сортировкой одежды, которая начала забивать все склады. Большинство из тех, кого с вновь прибывающих поездов нацисты набирали для сортировки, стирки и глаженья одежды или для работы на офицерских огородах, были молодые, наивные розовощёкие мужчины и женщины. В свой первый день в лагере они ещё распевали голландские песни, женщины и девушки раскачивали бёдрами или танцевали в ритм, как будто они попали на пикник в польском лесу, счастливые оттого, что долгое утомительное путешествие в поезде наконец закончилось. Освещавшее ночное небо пламя и странный сладковатый запах в воздухе не вызывали у них подозрений.
Но когда они узнавали правду, только некоторые из них могли пережить этот шок. У них пропадало желание жить, они слабели на глазах или совершали роковые ошибки из-за неумения приспособиться к окружающей реальности или от своего безразличия к ней. Нацистам нравилось издеваться над ними, отчасти из-за традиционного соперничества между Германией и Голландией или, возможно, потому что голландские евреи были слабыми и высокообразованными. Они не были подготовлены к Собибору жизнью в гетто, тифом, голодом, страхом, ненавистью, пулями, кнутами, газовыми камерами, убийствами родителей, сестёр и братьев. Большинство из них умирало в течение первых двух недель лагерной жизни и замещалось новыми в следующую пятницу. Макс Ван Дам и Зельма Вайнберг были двумя исключениями.
Ван Дам был известным голландским художником из Амстердама. Немцы предоставили ему и двум другим художникам студию в лагере I, чтобы они делали их портреты. Мордехай и его помощники продолжали заниматься вывесками и рисовать пейзажи. День за днём все эсэсовцы лагеря, когда-то бывшие мелкие клерки, трамвайные кондукторы или мясники, садились в кресло перед знаменитым художником как бароны, надеясь стать бессмертными на холсте. Вагнеру и Френзелю нравилось избивать тридцатидвухлетнего художника, но только для того, чтобы поиздеваться над ним, при этом не повредив ему зрение и не лишая его способности держать в руках кисти.
Выросшая вместе с тремя старшими братьями, Зельма большую часть своей жизни была настоящим сорванцом. В двадцать один год она была высокой, хорошо сложенной женщиной. Её добрая широкая улыбка и насмешливые глаза говорили о склонности к проказам. Хотя она происходила из очень обеспеченной семьи, морально она была подготовлена к Собибору лучше, чем большинство голландских евреев, потому что семь месяцев уже провела в различных тюрьмах.
Отец Зельмы владел небольшим отелем около города Зволле, рядом с рынком по продаже скота. Каждый четверг голландские фермеры в деревянных башмаках приходили в этот город купить или продать свой товар. В одном из окружавших рыночную площадь отелей они обычно ели, пили с друзьями и оставались ночевать. Это был хороший бизнес. Большой холл своего отеля отец Зельмы сдавал в аренду, здесь проводились свадьбы и отмечались юбилеи. Брат Зельмы, профессиональный танцор, давал уроки танцев. Зельма была его партнёршей.
Отец умер ещё до того, как немцы стали собирать евреев для отправки на восток. Когда солдаты заняли их отель под казарму, Зельма, её мать и два неженатых брата ушли из города. Католический священник нашёл для неё место, где она могла прятаться и пережить тяжёлые времена в доме своего приятеля, школьного учителя. Однажды, когда Зельма пошла навестить еврейскую семью, прятавшуюся в соседнем доме, туда нагрянуло гестапо. Она не успела выскочить через чёрный ход и была задержана. Вначале её отправили в полицейский участок в Утрехте, потом перевели в тюрьму в Амстердам, где она сидела в камере вместе с еще восемью женщинами, одна из них проститутка. В тюрьму она попала девушкой, вышла оттуда женщиной. Немцы послали её и Уллу, немецкую еврейку, чья семья бежала из Германии в Голландию, в концентрационный лагерь Вугг. Бдесь Зельма узнала, что один из её братьев до сих пор продолжает скрываться, а мать и двух других братьев нацисты увезли на восток.
Дорога в Собибор заняла три дня, и всё это время Зельма мечтала о том, что снова увидит свою мать и братьев. Она думала, что вместе им будет легче дождаться окончания этой ужасной войны, и они вернутся в Голландию, в свой отель, и она снова будет танцевать. Но это путешествие озадачило и даже испугало её. В польских городках она слышала выстрелы и отчаянные крики совсем рядом с поездом. А в одном из немецких городов стоявшие около станции люди как бы перерезали себе горло ладонью и указывали пальцами в сторону пассажиров. Зельма не могла представить себе, что этим жестом они хотят показать, что это она едет на смерть. Когда, наконец, она сошла на перрон в Собиборе, их встречала вагонная команда и обершарфюрер Френцель.
«Вы замужем?» — спросил Френцель Зельму и стоящую рядом с ней женщину.
«Нет», — ответили они.
«Выходите и стойте здесь», — улыбнулся Френцель Зельме.
Зельма, Улла и ещё восемнадцать других девушек, которые старались казаться старше, чем были на самом деле, выступили из шеренги. Зельма была уверена, что нацисты собираются изнасиловать её, она слышала много таких историй от проститутки в Амстердаме. «Не бойтесь», — шептала она соседкам, стараясь, чтобы её голос звучал твердо. — Залезет, слезет и всех дел». Она старалась улыбаться, но губы у неё были сухими.
Когда Френцель привёл Зельму в лагерь II на сортировку, она не могла поверить своим глазам. Горы из головок сыра, консервных банок с молоком и сардинами, шоколад, сигареты, шёлковые чулки и нижнее бельё. Откуда это всё взялось? И куда это отправляется?
В тот вечер после переклички нацисты заставили евреев петь и танцевать во дворе лагеря I. Зельме это напомнило старые добрые времена, если не считать, что вокруг стояли заборы и она была в Польше. И хотя скрипка, флейта и аккордеон играли весёлые мелодии, польские евреи не улыбались. Один из них, 38-летний мужчина, не мог оторвать от Зельмы глаз, видя, как она двигается в такт музыке и покачивает бёдрами. Он пригласил её танцевать и в течение всего вечера охранял, как будто она была доставшейся ему драгоценностью.
Он сказал, что его зовут Хаим и в Собиборе он уже семь месяцев. Они танцевали польку и вальс. Она легко скользила по земле, следуя тому, как он ведёт её. Успокоенная музыкой и ощущая его руку на своей талии, Зельме показалось, что страх куда-то исчез, хотя партнёр ей не слишком понравился. Да, он, конечно, не урод, карие глаза, кудрявые волосы и держится весьма уверенно. Но в странной плоской шляпе и кожаных штанах он выглядел как нелепое сочетание американского ковбоя с польским фермером. Тем не менее, настроение у неё было приподнятым.
Когда немцам надоело смотреть, как евреи танцуют, они велели им идти в лагерь II, закрыли ворота и ушли к себе. Рядом с Зельмой оказался мальчик, которого она помнила по жизни в Цволле. «Привет!» — весело сказала она. Мальчик опустил глаза. «Ты не узнаёшь меня? Я Зельма. Помнишь Цволле?». «Я узнал тебя сразу, — поднял голову мальчик. — Ты знаешь что это?» Он показал рукой на север, где оранжевое пламя высвечивало силуэты сосновых деревьев.
«Нет. А что это?»
У Зельмы было ощущение, как будто кто-то прыгнул ей на живот, когда она лежала на траве, глядя на звёздное весеннее небо. Она вернулась в барак в состоянии шока и не могла говорить ни с кем, даже с Уллой. В темноте на своём месте она наблюдала, как по потолку бегают отбрасываемые оранжевым пламенем тени, вдыхала проникающий в барак неприятный сладковатый запах и пыталась представить себе те тысячи людей, которые исчезли в этом пламени. Из глаз полились слёзы. Так закончился её первый день в Собиборе.
Утром после переклички Френцель вывел Зельму из шеренги и поставил её работать на сортировке в лагере II. В колонне рядом с ней шёл Хаим. По её лицу он понял, что она знает правду. Он уже много раз видел, как это происходит с голландскими евреями. Сначала улыбки и смех, потом правда, шок, депрессия, отчаяние, смерть. Может быть, с ней будет по-другому? Зельма казалась сильной натурой. Может быть, она сохранит здравый смысл и будет бороться? Может быть, она захочет жить? Он будет внимательно наблюдать за ней.
«Иди за мной, — сказал он, когда они прошли через ворота. — Двигайся так, как будто ты хорошо знаешь, что надо делать и чувствуй себя уверенно». Не дожидаясь, когда нацисты или капо определят, в каком бараке она будет работать, Зельма пошла за Хаимом в склад, куда собирали одежду.
Главное Экономическое Управление Рейха разослало в лагеря смерти директиву, определяющую 28 категорий предметов, которые надлежало не уничтожать, а использовать в интересах Германии:
Рейхсмарки, иностранная валюта, золото, серебро, ювелирные изделия и драгоценные камни должны направляться в Рейхсбанк на эсэсовский счёт под именем Святого Макса.
Часы, авторучки, бритвы, ножи, ножницы, карманные фонарики, бумажники, мужская одежда и обувь после дезинфекции должны быть проданы по очень низким ценам служащим СС и вермахта.
Женская и детская одежда, обувь, бельё, детские коляски, зонтики, зеркала, кухонная посуда, ремни, сумки, чемоданы, носовые платки, скатерти и постельное бельё должны продаваться гражданскому населению.
Очки должны продаваться через министерство здравоохранения.
Дорогие меха должны продаваться через Главное Экономическое Управление. Дешёвые меха следовало пересылать в хозяйственное управление СС и использовать в качестве утеплителя для обуви эсэсовцев.
Хаим объяснил Зельме правила сортировки в Собиборе чтобы она не делала ошибок и не попадала под кнут охранников:
Сначала сортируй по качеству: плохое, хорошее, новое. Нацисты прежде всего заберут всё «новое», а затем сожгут всё «плохое». Потом сортируй по предметам: рубашки, скатерти, простыни, нижнее бельё.
Срезай везде, где заметишь, жёлтую звезду и проверяй все карманы и подкладки, нет ли там золота, денег или ювелирных изделий. Что найдёшь, бросай в большой деревянный ящик на полу. Нацисты заберут это и отправят в административный корпус.
Маленькие вещи, такие как помада и авторучки, положи на скатерть на полу, их будут сортировать другие. Отобранную одежду складывай в стопки по 10–12 штук и перевязывай их верёвкой. Их заберут в бункер и потом на поезде увезут в Люблин. Недавно туда отправили самый большой состав, двадцать пять загруженных под крышу товарных вагонов.
Работа не тяжёлая и относительно безопасная. Наш капо, Йозеф, лагерный электрик. Он не подлый как другие капо, но без колебаний всыплет узнику двадцать пять плетей, если ему прикажет нацист. Если он этого не сделает, нацист изобьёт его. Обычно за нами наблюдают два эсэсовца, братья Вольф. Йозеф не слишком умный и к тому же неповоротливый. Если ты попытаешься убежать от него, он не будет тебя догонять, он скажет брату. А Франц очень опасный. Он может избить тебя или даже убить, если увидит, что ты воруешь еду, прячешь деньги или просто не работаешь.
Шарфюрер Джозеф Клиер, пекарь, заведует бараком сапожников. Он не вредный и всегда даст тебе новую пару обуви, если его попросишь. Особенно берегись высокого австрийца, обершарфюрера Вагнера. Он убивает узников просто так, для развлечения, это самый хитрый и жестокий из всех нацистов. Мы предупреждаем друг друга, если видим, что он к нам приближается, пароль «Ваикра»[4]
Хаим объяснил Зельме свою систему выживания. Никому ничего о себе не рассказывай. Будь невидимой. Не суетись. Чем меньше немцы знают о тебе, тем лучше. Тогда у тебя есть шанс.
Хаим следовал этим правилам уже семь месяцев, и они помогали ему оставаться в живых. Но иногда, тщательно оценив окружающую обстановку, он совершал рискованные поступки. Как и большинство работающих вместе с ним евреев, он прятал найденную еду и клал в карман бумажные деньги, золото и драгоценности. Он приносил их другу в лагерь II, который закапывал их в землю под стопки старых газет. Было маловероятно, что когда-нибудь немцы станут их ворошить.
Зельма приняла все советы Хаима, но решила для себя, что будет вредить немцам, как только сможет. Её злило, что нацисты увозят всю одежду убитых ими людей к себе домой. Теперь в её глазах они были не только убийцами и трусами, но ещё и ворами. Под ворох подлежащих сортировке вещей она прятала складной нож и, когда находила очень красивую рубашку или платье, резала его этим ножом и бросала в «плохую» кучу.
Хаим предупреждал её. «Будь невидимой, — говорил он. — Запомни». Но Зельма не могла. «По крайней мере, я что-то делаю, — говорила она ему. — Может быть, не так много. Но хоть что-то».
Хаим знал все признаки жизни и смерти в Собиборе. И то, что Зельма разрезала одежду с такой злостью, как будто видела в ней немцев, было признаком жизни. Это означало, что она не сдалась, что искра того вызывающего поведения уличной девчонки, которую он заметил в ней в первый вечер, ещё жива. Через некоторое время он перестал предупреждать её и только внимательно следил чтобы она не попалась.
Зельма быстро научилась приспосабливаться к ужасу и смерти вокруг неё. Как и остальные евреи Собибора, она стала жить, не задумываясь о времени, не пропуская любую радость, которую мог дать окружающий её нечеловеческий мир, надеяться и мечтать о Цволле, цветах и музыке.
Скоро она тоже начала воровать еду и делиться ею с Уллой, её кузиной Минни и Хаимом. Потом она стала присматривать одежду для себя — шёлковые чулки, красивые платья, туфли, дорогое нижнее бельё. И она очень старалась следовать совету Хаима не смотреть на ту жестокость и мучения, которые она видела ежедневно. «Не смотри! Ты ничего не можешь сделать, ничем не можешь помочь, и это не придаст тебе сил, — говорил он ей каждый раз, когда у неё перехватывало дыхание при виде очередного избиения или убийства. — Ты только будешь чувствовать себя больной к концу дня».
Это был хороший совет, но ему было трудно следовать. Однажды, когда она выходила из склада, Вагнер у неё на глазах топором разбил голову маленькому мальчику, как будто это был спелый арбуз. Она влетела обратно в склад в страхе, что сейчас Вагнер убьёт и её за то, что она видела это. В другой раз Вагнер поймал узника, который вскрывал банку сардин. Он созвал всех работающих в этом бараке и велел им наблюдать, как он избивал этого узника лопатой до тех пор, пока его лицо и тело не превратилось в одно кровавое месиво. Тогда он достал свой пистолет и пристрелил его. Зельма видела это от начала до конца.
Но хуже всего для неё было видеть голых голландских женщин и девушек. Она слышала их крики через окно рабочего барака, и она знала, что не должна стоять около него. Если бы немцы её увидели, её бы убили на месте. Но какая-то неведомая сила заставляла Зельму идти к окну, каждый раз когда она слышала за ним крики и выстрелы.
«Мы идём принимать душ! — кричали друг другу женщины. — Здесь так жарко! Не отставай!»
Однажды в толпе она увидела знакомую девушку из Зволле, её волосы были неровно подстрижены почти наголо как у мальчишки. Зельма не могла оторвать от неё глаз. Её разрывало между желанием закричать этим женщинам: «Дуры! Дуры! Это не душ, вас ведут на смерть!» и желанием того, чтобы они не знали о том что их ждёт до того момента, когда обершарфюрер Бауэр откроет перед ними двери их последнего «душа».
Когда в сортировочном бараке не было работы, Френцель давал Зельме другие задания. Она подрезала цветы и вырывала сорняки вдоль рельсов и около наружного забора, чтобы всё выглядело красиво перед приходом следующего поезда из Голландии. Она собирала в лесу чернику для десерта к столу эсэсовцев и в конце дня украинцы или нацисты проверяли её язык и зубы. Если бы они были голубыми, это означало бы смерть. Она собирала в лесу грибы и, если охранник не видел, запихивала несколько штук себе в лифчик или в трусы. Зельма была крупной женщиной, и нацисты не обращали внимания на выпуклости её фигуры. Вечером она и её друзья кипятили их и получали маленькое удовольствие.
Однажды обершарфюрер Гомерски, бывший боксёр, который представлялся доктором когда прибывал новый поезд, послал Зельму работать в лес. Хаим был очень испуган, потому что шансы на выживание под началом Гомерски были близки к нулю. Сначала Зельма двигалась за дровосеками и собирала ветки, которыми завешивали заборы. Но однажды Гомерски приказал ей оттащить в лагерь целый ствол сосны. Он знал, что голландские женщины не такие сильные, как привыкшие к деревенскому труду еврейки из Польши. Он любил наблюдать как они устают, слабеют и, в конце концов, падают. К счастью, поблизости оказался Френцель. Он увидел как Зельма сгибается под тяжестью дерева, отозвал Гомерски в сторону и улыбнулся девушке. На следующий день она снова пропалывала цветы.
То что Френцель беспокоился о её судьбе, и его наглая улыбка, когда он с ней сталкивался, очень беспокоили Зельму, хотя он и не проявлял в отношении к ней никаких похотливых намерений. Никто из эсэсовцев или украинцев не занимался этими делами с женщинами Собибора, и никто не мог припомнить случая, чтобы кто-нибудь кроме обершарфюрера Пауля Гроса когда-либо изнасиловал еврейку. Нацисты держали для себя в офицерском городке дюжину русских проституток. Когда они уставали или надоедали немцам, их пристреливали и заменяли новыми. Украинцы держали своих женщин в пустующих хижинах за железнодорожной станцией.
Даже несмотря на то, что Френцель спас ей жизнь, Зельма ненавидела его, и если бы могла, перерезала бы ему горло тем перочинным ножом, которым портила новые рубашки и простыни. Внимание, проявляемое к ней нацистом, было замечено многими. Зельма почувствовала, что некоторые её голландские друзья стали к ней относиться с подозрением, а польские евреи вообще перестали ей доверять.
Хаим и Зельма стали настолько неразлучными, что Френцель начал называть их «жених и невеста». Они стояли рядом на перекличках, работали за соседними столами и гуляли по двору, держась за руки. Вечерами они обычно сидели в женском бараке и разговаривали. Зельма полюбила Хаима. Сначала она была только польщена тем, что такой известный и красивый мужчина выбрал именно её. Потом у неё появилось чувство благодарности за то, что он научил её правилам выживания, заботился о ней, оказывал ей моральную поддержку, не давая впасть в уныние. Он принёс ей водку и сало на её день рождения, до этого она никогда не выпивала и не ела свинины. Он предостерегал её от возможных ошибок, берёг её и всегда старался успокоить и приласкать. Хаим был её единственным убежищем в мире ужаса и жестокости. Только благодаря ему она не лишилась рассудка и её сердце не очерствело.
Зельма поняла что любит Хаима, когда однажды увидела, как он идёт по двору под руку с одним из немногих польских евреев, которые ему ещё доверяли. Её охватил приступ ревности. «Он гомосексуалист», — сказала она Улле. В тот вечер она отказалась сидеть с ним рядом. Хаим бродил по лагерю, как будто он заболел тифом.
«Что ты с ним сделала? — сказала ей, наконец, Улла. — Он не гомосексуалист. Просто польские мужчины так себя ведут». Зельма простила его.
Они не спали вместе. Даже если бы они захотели, им было бы не найти уединённого места. Привилегированные евреи вроде Шломо могли использовать для любовных свиданий свои мастерские, где им удавалось соорудить приличные постели и держать запас водки и колбасы. А такие как Хаим и Зельма должны были удовлетворяться тем, что могут сидеть рядом и держать друг друга за руку.
Хаим заплатил свою цену за любовь к Зельме. Польские евреи, составлявшие большинство рабочей силы в лагере, не доверяли голландским. Это объяснялось культурными различиями. Голландцы были социально более современными и менее ортодоксальными, и, что ещё важнее, только некоторые из них знали идиш. В Собиборе всегда находились люди, как мужчины, так и женщины, кто не выдерживал ужасов ежедневной жизни и был готов на что угодно, чтобы добиться хотя бы временного расположения эсэсовцев. Поскольку польские евреи не знали голландского языка, они избегали их как могли. Это недоверие коснулось и Хаима. У него ещё оставалось несколько близких друзей, но большинство бывших знакомых стало его сторониться. Они опасались, что содержание их бесед он передаст Зельме. А ей они совершенно не доверяли. Разве она не голландка? Разве Френцель не улыбается ей при любой возможности?