Зимой 1942 года эшелоны прибывали в Собибор довольно редко. Большинство польских евреев было уже уничтожено, и нацистам были необходимы поезда для перевозки грузов на восточный фронт, где решалась судьба войны. Длинные перерывы между эшелонами и полная изоляция от окружающего мира в засыпанном снегом лагере делали нацистов раздражительными и злобными. Они вымещали это на евреях.
Обершарфюрер Пауль Грос развлекал себя разными способами. Он мог приказать четырём евреям носить его по двору на стуле как короля, а сам в это время кидал им на головы горящие куски бумаги. Когда это ему надоедало, он заставлял узников прыгать с крыши с зонтиками или ползать по балкам перекрытия, пока кто-нибудь не сваливался оттуда на пол. Пострадавших отвозили в лагерь III. Он мог заставить измождённого голодом узника за две минуты выпить стакан водки и съесть килограмм сосисок, а когда тот не справлялся, украинцы раздирали ему рот, и под хохот охранников Грос в него мочился.
Однажды с обершарфюрером произошла кратковременная перемена. Три очень красивые еврейские девушки прибыли в одном эшелоне из Вены. Пьяный Пауль притащил их для развлечений в «Весёлую Блоху», и Грос влюбился в темноглазую 18-летнюю Рус, сделал её своей служанкой и любовницей. В угоду ей он даже на время перестал избивать евреев. Но это не могло продолжаться долго. Эсэсовцам не разрешалось баловать еврейских женщин, это было оскорбительно для высшей расы. Когда Грос и Пауль уехали в отпуск, комендант Рейхслейтнер добился их перевода из Собибора. После отпуска Грос попал в Белжец.
Узники были рады избавиться от двух самых жестоких эсэсовцев, но их вскоре заменили другими, и жизнь в Собиборе вернулась в прежнее русло. Поскольку меньше евреев стало направляться в газовые камеры, работы в лагере III тоже стало меньше. Его начальник обершарфюрер Эрих Бауэр ударился в пьянство. В своей комнате в «Ласточкином Гнезде» он устроил бар и приводил сюда евреев, чтобы они делали ему необычные коктейли. Коренастый нацист, он был ростом всего 160 см, обычно садился в кресло. Перед ним висели фотографии его жены и детей и нарисованный Мордехаем портрет фюрера. Если еврей нечаянно проливал алкоголь или если коктейль Бауэру не нравился, он выплёскивал его на пол и заставлял еврея вылизывать его языком.
Курт Болендер срывал своё раздражение на тех десяти евреях, которые должны были носить вёдра с водой в лагерь III. Он заставлял их бежать с полными вёдрами, а если ворота лагеря открывались до того как узники успевали к ним добежать, в назидание остальным сержант расстреливал двух последних носильщиков.
Этой зимой нацисты изобрели и другие развлечения. Они могли туго завязать нижние части брюк вокруг лодыжек какого-нибудь еврея и бросить ему в штаны живую крысу. Если еврей начинал двигаться или подпрыгивать на месте, вдоволь насмеявшись над этим зрелищем, его расстреливали. Выбрав самого усталого и пожилого узника, они могли заставить его катать по двору полную тачку песка. Если он замедлял свой темп, его подгоняли кнутами до тех пор, пока он не падал, тогда пристреливали. Ещё одним развлечением было связать двум евреям руки за спиной и заставить их драться друг с другом, как боевых петухов. Очень много смеха вызывало у немцев придуманное ими театрализованное развлечение. Группу евреев собирали вокруг гроба, куда клали одетого в хасидскую одежду узника. Один из эсэсовцев громко обращался к присутствующим: «Я еврей с длинным носом». При этих словах мертвец должен был сесть в гробу, отдать честь и сказать: «Это я еврей с длинным носом». После чего нацисты хором начинали петь: «Бог, великий и всемогущий! Слушай нас, мы просим тебя. Сделай так, чтобы все евреи исчезли с лица земли, а всем остальным пошли мир и покой». При этих словах собравшиеся вокруг евреи должны были встать на колени и повторять: «Аминь, аминь».
Повара лагеря были в таком отчаянии, что составили сумасбродный план побега, с самого начала обречённый на неудачу. В Собиборе было 17 поваров, двое на кухне эсэсовцев, двое на кухне охранников и 13 на кухне для узников. Один из них, Гершель Цукерман, наладил хорошие отношения со старшим поваром украинцем Коцевадским, который ненавидел нацистов. «У меня есть друзья среди русских партизан, — сказал украинец Цукерману. — Я придумал план, как освободить нас всех. В Хелме есть доктор, связанный с подпольщиками».
План заключался в том, чтобы достать у этого доктора яд. Затем, за три-четыре часа до того как партизаны нападут на лагерь, повара должны будут отравить всю еду для немцев и украинцев. Когда русские войдут в ворота и перебьют их, все евреи уйдут в лес вместе с партизанами.
Плану не суждено было осуществиться. Сначала комендант Рейхслейтнер получил приказ из Люблина убрать евреев из кухонь для эсэсовцев и украинцев. Очевидно, узники в другом лагере уже попытались отравить своих тюремщиков. А потом Коцевадский исчез из лагеря со всеми деньгами, которые евреи собрали ему чтобы купить яд и расплатиться с партизанами. Цукерман и остальные участники поняли, что «план» был ничем иным как хорошо продуманным украинцем способом разбогатеть.
Жестокость, безнадёжность и непреходящий ужас от ежедневного ожидания смерти и неизвестности когда она придёт, доводили многих пожилых евреев до потери рассудка. В эту зиму не менее десяти процентов узников мужчин покончили жизнь самоубийством, повесившись на балках в своих бараках. Другие, кто считал самоубийство грехом, и у кого не хватало смелости убить себя, просили нацистов отвести их в лагерь III или притворялись больными в надежде, что их пристрелят.
Положение особенно ухудшилось к Рождеству. Не только потому что запертые обильными снегопадами нацисты не могли выбраться из Собибора и придумывали новые издевательства над узниками. Начиная с сентября, в войне наметился поворот в плохую для немцев сторону. В Африке генерал Монтгомери разбил фельдмаршала Эрвина Роммеля под Эль-Аламейном и выгнал его танки в пустыню, где не было ни воды, ни топлива. Красная Армия в России продолжала удерживать Ленинград, отогнала немцев от Москвы и окружила гитлеровскую Шестую армию под Сталинградом. Когда такие невесёлые новости достигали Собибора, нацисты обычно напивались пока не сваливались под стол, а те, кто ещё мог сидеть, заставляли евреев отжиматься на снегу.
Погода в рождественскую ночь выдалась плохая. Когда нацисты и польская полиция прочёсывали соседние с Собибором леса в поисках спрятавшихся евреев, папа Пий XII выступил с давно ожидаемым осуждением военных преступлений. В течение сорока пяти минут своей крайне скучной и лишённой всяких эмоций проповеди святой отец невнятно бормотал о том что человечество должно помнить о «тех сотнях тысяч людей, которые не будучи ни в чём виноватыми, а только из-за своей национальности, уже убиты или обречены на вымирание».
И всё. И хотя согласно официальному сообщению СС 2,5 миллиона евреев уже были «депортированы», Пий XII даже не упомянул слово «евреи» в обращённой к католикам всего мира проповеди из пяти тысяч слов. Союзные, нейтральные и оккупированные страны, с таким нетерпением ожидавшие его заявления, были просто в шоке. Они ждали ясного, чёткого и сурового осуждения нацистских зверств и жестокости. Они услышали невнятную беспредметную болтовню.
Уступая давлению со стороны парламента, церкви и еврейской общины, правительство Англии предложило, чтобы союзники подписали совместную декларацию, осуждающую нацистские преступления против евреев. Вашингтонские политики попытались заблокировать это предложение. Одни продолжали уверять народ, что гитлеровский план уничтожения всех евреев до сих пор никак не подтверждён и основывается только на слухах. Они боялись, что такая декларация заставит американских евреев потребовать от правительства немедленных действий, а это приведёт только к затягиванию войны. Другие говорили, что если гитлеровский план существует на самом деле, а США ничего не сделали, чтобы ему воспрепятствовать, подписание декларации вызовет серьёзную критику правительства как раз в тот момент, когда от единства нации зависит исход войны. Поэтому госдепартамент согласился подписать декларацию, только если она будет значительно смягчена.
Правительства двенадцати стран и польское правительство в изгнании одобрили декларацию, которая в середине января 1943 года была опубликована на первой странице «Нью-Йорк Таймс»:
«Германские власти, не удовлетворённые тем что своими варварскими порядками они уже лишили еврейское население занятых ими территорий элементарных человеческих прав, теперь проводят в действие гитлеровский план уничтожения всех евреев Европы.
Из всех оккупированных стран евреев в исключительно страшных условиях перевозят в восточную Европу. Польша превращена нацистами в место для массовых убийств. Созданные ими гетто постоянно опустошаются, людей оттуда увозят якобы для работы в военной промышленности, но никто никогда о них больше ничего не слышал. Трудоспособных заставляют работать в лагерях смерти, пока они не погибают там от непосильного труда. Нетрудоспособных уничтожают путём массовых убийств и казней. Число жертв этой кровавой жестокости уже измеряется многими сотнями тысяч ни в чём не повинных мужчин, женщин и детей».
По настоянию американского правительства из декларации были изъяты фразы «Не остаётся никакого сомнения в том, что немцы приступили к тотальному истреблению евреев» и «независимо от пола и возраста».
Выполняя инструкции британского МИДа и госдепартамента, представители Англии и США в Ватикане попытались убедить Пия XII подписать эту декларацию. Он отказался. Даже после этого союзники обращались к нему с просьбой публично выступить в её поддержку. Но святой отец отказал и в этом, ответив, что своей рождественской проповедью он уже сделал всё что необходимо для облегчения положения европейского еврейства и потребовал, чтобы больше по этому вопросу его не беспокоили.
Через три недели после опубликования декларации Генрих Гиммлер во второй раз приехал в Собибор. Нацисты приступили к очистке Голландии от евреев, и Гиммлер хотел убедиться, что Собибор готов к их приёму. Если декларация и произвела не него какое-то впечатление, он никак не показал этого.
Когда рано утром маленький самолёт приземлился на поле между забором лагеря и сосновым лесом, Собибор уже хорошо подготовился к приезду рейхсфюрера СС. Комендант Рейхслейтнер привёз из ближайшего рабочего лагеря двести еврейских девушек, самых красивых, которых он смог отобрать. Их доставили накануне вечером, и ночь они провели в пустых бараках лагеря II. Когда Гиммлер пожелал сам увидеть работу газовых камер, нацисты повели голых девушек по «Дороге на Небеса». Хозяин «душевых» Бауер уже поджидал их, сидя в специально оборудованном для него пункте на крыше здания. Отсюда через отверстия в потолке он мог наблюдать за тем, что происходит внутри газовых камер, и при необходимости давать указания своим подчинённым. Обычно он был одет как механик, но по случаю приезда Гиммлера напялил на себя парадную эсэсовскую форму.
Пока Гиммлер наблюдал за тем как умирают в камерах еврейские девушки, Мойше Бахир готовил в буфете закуски и коктейли. Он был 15-летним мальчиком, попавшим в Собибор в одно время со Шломо. В буфет ворвался возбуждённый эсэсовец с криком: «Он идёт! Он идёт! Он будет у нас обедать!»
Мойше выскочил из буфета с быстротой молнии. Он знал, что если его там увидят во время визита гостей, он будет застрелен на месте. Он побежал к воротам в лагерь I. Здесь не было видно ни одного еврея, потому что Вагнер приказал им сидеть в своих бараках. Издали Мойше видел как Гиммлер и сопровождающие его эсэсовцы осматривали здания офицерского городка. К счастью для мальчика, украинский охранник открыл для него ворота и он прибежал в свой барак, благодаря бога за то, что Вагнер его не заметил.
После визита Гиммлера нацисты изменили свою политику в отношении узников лагеря. Они не убивали их теперь просто для развлечения или по любым пустяковым поводам. Машины смерти были хорошо отлажены и ближайшее время должны работать с полной нагрузкой в связи с прибытием голландских евреев. Поэтому нужда нацистов в знающих своё дело рабочих заставила их давать заболевшим рабочим три дня отдыха для поправки здоровья, прежде чем отправлять их в лагерь III. Они даже выделили для этого одного медика. Эта работа досталась Джозелю.
Всего в Собиборе было три еврейских доктора, но вопреки всякой логике, нацисты не разрешали им лечить заболевших евреев. Через связи среди украинцев эти врачи узнали, что Френцель собирается назначить еврея по уходу за заболевшими рабочими, и стали убеждать Джозела вызваться на неё добровольно. Он уже переболел тифом и ему нечего бояться. А они помогут ему своими советами и, возможно, он спасёт хотя бы несколько жизней.
Когда Френцель спросил, кто добровольно хочет ухаживать за больными, Джозел поднял руку. Френцель назначил его и предоставил для этой цели маленький лазарет, который нацисты, видимо, украли в каком-то гетто. В этом крохотном домике была даже маленькая печка, но без дымохода.
Узники приходили к Джозелю со всеми проблемами, начиная от царапин до гангрены. Небольшие раны он промывал, обрабатывал йодом и забинтовывал. Что-то более серьёзное, особенно если клопы или вши забирались в кровоточащие рубцы, оставленные кнутами охранников., лечению не поддавалось. Нацисты позволяли Джозелю через день ходить в лагерь II пополнять свои запасы, но разрешали ему брать там только вату, бинты и йод. Иногда ему удавалось контрабандой принести в свой лазарет кое-какие лекарства, в основном обезболивающие.
Многие приходили к Джозелю с переломами костей. Особенно любил ломать кости узникам Вагнер. Однажды он целый день стоял около кучи приготовленных для починки забора высоких деревянных жердей и наблюдал, как евреи вёдрами таскали щебень от железной дороги внутрь лагеря. Другие евреи граблями и лопатами разравнивали его на дорогах, чтобы здесь не буксовали грузовики. Каждого проходящего Вагнер строго спрашивал: «Профессия?» И если у еврея не было серьёзной квалификации, Вагнер изо всей силы огревал его жердью. Только в тот день со сломанными костями к Джозелю обратились девять человек. Все они через три дня были отправлены в лагерь III.
Джозел ежедневно посещал больных и в бараках. Большинство болело тифом, и единственное что он мог для них сделать — обтирать их водой чтобы хоть немного понизить температуру (нацисты разрешили ему носить с собой термометр) и покормить украденной едой. Для того чтобы защитить больных, рискуя собственной жизнью, Джозел изобрёл систему. Он записывал на специальную карточку имя заболевшего и день, когда тот к нему обратился. Сюда же он ежедневно записывал температуру больного. Если ему через три дня не становилось лучше, Джозел разрывал эту карточку и заводил новую с новой датой болезни. Когда Френцель на перекличке спрашивал его, сколько у него больных и как долго они болеют, Джозел доставал свои карточки и отчитывался. Система работала так хорошо, что двум евреям с отмороженными ногами удалось всю зиму провести в бараках, ни разу не появившись на улице. В лагере II у Джозела был контакт с женщиной, которая подыскивала для него лекарства и еду и прятала их в вату. Однажды, когда он в очередной раз пришёл за своими припасами, она прошептала ему: «В ящике с ватой коробка сардин». По дороге в лагерь I Джозел начал думать, что он будет делать, если его поймает Вагнер. Он ещё не успел хорошо подумать над этим вопросом, когда сзади его ткнул в плечо длинный железный прут обершарфюрера.
«Что у тебя?» — спросил нацист.
«Бинты». Джозел продолжал идти, надеясь, что если он войдёт в лагерь I, он будет в безопасности.
«Ещё?»
«Йод». Джозел старался спокойным голосом не выдать своего волнения.
«Еще?»
«Вата»
«Ещё?»
«Ничего».
Вагнер прошёл вместе с ним через ворота и заставил Джозела вывалить содержимое его сумки на стол. «Ну вот и всё», — подумал лекарь. Но Вагнер не стал вскрывать каждый пакет, а только проткнул несколько из них своим прутом. Банка сардин лежала в том пакете, который не подвергся этой проверке. От злости Вагнер прутом смахнул со стола всё остальное на землю. «Тебе, еврей, в этот раз повезло», — уходя, прорычал австриец. Джозел знал об этом и без него, потому что его штаны стали мокрыми.