Комендант Рейхслейтнер объявил всему личному составу лагеря, что больше не потерпит воровства золота и драгоценностей с прибывающих эшелонов. Деньги принадлежат Рейху, сказал он.
Чтобы обойти этот приказ, Вагнер назначил Шломо старшим по механической мастерской и приказал ему продолжать делать для него украшения, и только для него одного, по ночам. Поскольку он давно подозревал, что Мозес, Янкус и Нойет сами ничего делать не умеют, он увёл из барака Янкуса и Нойета. «Они не ювелиры», — всё, что сказал австриец Шломо.
Шломо опять впал в отчаяние. Его брат Мозес ещё оставался с ним, но мальчик опасался что кузена и племянника, за которых он чувствовал себя ответственным, Вагнер отправил в лагерь III. Ему казалось, что сквозь грохот молотков жестянщиков он вот-вот услышит выстрелы.
Когда вечером рабочие вернулись в барак, Нойет и Янкус сияли и улыбались. Вагнер поставил их обоих на очень хорошие работы. Янкуса он сделал своим личным слугой. Он должен был убирать его комнату, мыть его душевую и чистить его обувь. Нойета он поставил охотиться за золотом. В лагере II были огромные кучи детских игрушек, кухонного инвентаря и всяких деревянных коробок. Мальчик должен был проверить каждую из этих вещей на предмет, нет ли там потайного отделения и собирать всё золото, драгоценности и деньги, которые он сумеет найти.
Шломо тоже решил использовать преимущества своего повышения. Он сказал Вагнеру, что будет инспектировать и чистить дровяные печи и дымоходы по всему лагерю. Это давало ему возможность прятаться и отдыхать. А потом он стал чистить ружья украинцам. Это давало ему шанс хорошо ознакомиться с оружием и разговаривать с охранниками, он всё ещё надеялся в один прекрасный день убежать. Скоро он снова начал торговать, выменивая у украинцев за принесённое Нойетом золото, колбасу, сосиски и водку. Шломо научился пить как каждый украинец, и водка помогала ему хоть на несколько часов забыть его страхи, злость и ненависть.
Поскольку на самом деле Шломо не был механиком, Вагнер посылал ему в помощь сварщиков, кузнецов, жестянщиков и электриков — евреев из Польши, Германии, Австрии и Франции. Один из механиков смастерил детский трёхколёсный велосипед. Вагнер пришёл в восторг, и скоро команда Шломо получила заказ на дюжину таких велосипедов. Немцы хотели послать их домой своим детям. Однажды в мастерскую зашёл новый нацист, которого евреи прозвали Красный Пирожок. Ему было около сорока лет, его лицо было похоже на спелый помидор. Пирожок слышал, что Шломо тайком делает украшения и потребовал сделать ему большое золотое кольцо. «Через три дня», — сказал он.
«Я не могу, — ответил Шломо. — Только если мне прикажет это обершарфюрер Вагнер».
«Через четыре дня я уезжаю в отпуск», — сказал Пирожок. Кольцо должно быть готово через три». Как взятку он поставил на стол полбутылки водки. Предпочтя лучше столкнуться с Пирожком, которого он не знал, чем с Вагнером, от которого он знал чего следует ожидать, Шломо решил не делать этого кольца.
«Готово?» — спросил на третий день Пирожок, когда в сопровождении своего монстра Барри вошёл в мастерскую Шломо.
«Но я…»
Не дав ему закончить предложение, Пирожок мёртвой хваткой вцепился в горло ювелира. С другой стороны на него прыгнул Барри. Нацист вынул свисток и между его пронзительными трелями заорал: «Вон! Все вон отсюда, ленивые еврейские собаки! Все во двор!». Евреи выбежали во двор и построились как на перекличку. Пирожок заставил их делать упражнения, отжиматься от пола, прыгать на месте и ходить гусиным шагом. Время от времени он постреливал в них, но скорее из желания напугать, а не убить кого-нибудь. Когда ему надоело это развлечение, он свистком прекратил его, подошёл к Шломо и ударил его ногой в живот.
«Беги!», — скомандовал он. — Беги!»
Прежде чем Шломо отбежал от него на десять метров, сзади в него вцепился Барри и повалил мальчика на землю. Шломо отбивался от зверя как мог, но собака больно кусала его за ноги. Ювелир понял, что это конец. Он лежал на земле, собака была голодная, другие узники ничем не могли ему помочь, а Пирожок весело хохотал.
Барри ещё не успел разорвать Шломо на части, когда во дворе появился шедший по своим делам Вагнер. Он отозвал Барри, и собака оставила Шломо лежать на песке. «Назад на работу!», — приказал Вагнер и дружески обнял Пирожка. Рука об руку оба нациста ушли в ворота, как будто ничего не произошло. Вскоре Пирожок был переведён из Собибора. Он зашел слишком далеко и мог убить ценного ювелира.
Это неожиданное свидание со смертью дало Шломо урок: отныне он будет делать работу для каждого, но никому не расскажет, что для кого он делает. К несчастью, вскоре он совершил одну ошибку. Вагнер заказал ему медальон. Шломо не успел его закончить, когда дрожащий от ярости австриец ворвался в мастерскую. «Вон!» — приказал нацист и, не говоря ни слова, выпихнул Шломо во двор и потащил его к воротам в лагерь III. Шломо пытался вспомнить, что он сделал не так и пересиливая страх спросил: «Что? Что я сделал?»
«Мой медальон», — сквозь зубы прорычал нацист.
За несколько шагов до ворот Шломо упал на землю и обнял левую ногу Вагнера. Сквозь слёзы он стал просить его: «Пожалуйста! Не веди меня туда! Я был одним из первых евреев, кого ты выбрал. Если ты приведёшь меня туда, у тебя не будет медальона». Вагнер остановился, очевидно, слова Шломо озадачили его. Он оглядел ювелира с головы до ног, пихнул его ногой и сказал: «Беги! Обратно!».
Боясь, как бы Вагнер не передумал, Шломо изо всех сил помчался в барак. Когда он вошёл, Мозес плакал. Мальчик уже считал, что у него больше нет брата и, увидев стоящего в двери Шломо, бросился его обнимать.
Шломо был счастлив, оттого что и на этот раз обманул смерть, но чувство глубокого ужаса не отпускало его. Как? Как он мог допустить такую ошибку? Если он не поймёт этого, он может ошибиться ещё раз, и тогда Вагнер уже не станет проявлять милосердия. Он пренебрёг установленным для самого себя правилом секретности и показал готовый медальон другу Исаака Золу. Зол был старшим над сапожниками и работал в соседней с Шломо мастерской. Зол доверительно сказал Вагнеру что медальон замечательный и выглядит как музейная редкость. Вагнеру это понравилось, но он беспокоился о том, чтобы про это не узнал комендант.
Оба эти страшных приключения ещё больше укрепили намерение Шломо бежать из Собибора. В течение зимы евреи в механической мастерской шептались о побеге. Это началось после того, как Вагнер направил в помощь Шломо одного французского и одного польского евреев. Пожилой француз воевал против фашистов во время гражданской войны в Испании. Он ещё носил в ноге их пулю и в плохую погоду ходил по мастерской, прихрамывая. Польский еврей убежал из гетто в лес, но немцы поймали его и отправили в Собибор.
«Бежим!», — уговаривали они Шломо. — Бежим!».
«Как?» — отвечал он. — По снегу? Надо ждать до весны».
«Цыпленок!» — стыдили они его. — Слабак!».
«Без плана? — возражал Шломо. — Нет. Они убьют нас всех».
Польский еврей был особенно несдержанным. За несколько недель в их мастерской он уже не раз грозился размозжить голову первому нацисту, который войдёт в дверь. Шломо и француз с трудом уговаривали его отказаться от этого. В конце концов, все трое договорились дожидаться весны и быть очень осторожными в разговорах, которые они ведут в бараке. Польские евреи, и Шломо не был исключением, не доверяли немецким и австрийским евреям. У них не было для этого особых причин, просто не доверяли.
Шломо сказал Нойету, чтобы он нашёл место, где можно спрятать золото, которое ему удавалось утаить от Вагнера. Если они убегут, они смогут покупать на него еду у поляков. А потом мысли Шломо с побега переключились на… женщин.
К сотне отобранных для работы в лагере мужчин нацисты добавили ещё двадцать женщин, чтобы они стирали, чинили и гладили оставленную евреями одежду. Они жили в двух отдельных бараках. Среди них были Эстер, Хелла, Эда и Байли.
Эстер Тернер до войны жила в Хелме. Вскоре после вторжения немцы забрали её отца и брата Иделя. Отца расстреляли, Иделю удалось бежать в лес. Когда нацисты устроили в Хелме гетто, Эстер с матерью перебрались к родственникам в Седльце. Но летом 1942 года всех работоспособных евреев оттуда забрали в рабочий лагерь, а остальных отправили в Собибор. Мать застрелили, когда она вышла из гетто на кладбище чтобы попрощаться с могилами родных.
Эстер была стройной красивой 17-летней девушкой, но из-за перенесенных несчастий выглядела почти старухой. Оставшаяся совершенно одна, она прожила в рабочем лагере до осени, когда выполняя директиву Гиммлера об очистке восточной Польши от евреев (юденфрай), эсэсовцы закрыли этот лагерь. Они посадили Эстер, Хеллу и остальных восемьсот его обитателей на подводы и под охраной украинцев повезли их в Собибор.
Светловолосой с карими глазами Хелле Феленбаум было 16 лет. Её родителей отправили в Собибор ещё летом, а вместе с ней ехали двое её братьев. Когда длинная лента подвод проходила мимо леса, старший 18-летний брат сказал ей «Прощай!» и выпрыгнул из телеги. За ним последовал 11-летний братишка. Младшего застрелили почти сразу. Старшего пули охранников настигли, когда он добежал до опушки леса.
В Собиборе их встречал Вагнер. «Шесть девушек, кто умеет вязать!», — выкрикивал он, проходя вдоль выстроенных в ряд женщин. Первой из шеренги вышла Мира. Она родилась на германо-польской границе и говорила по-немецки совсем без акцента. Это произвело на Вагнера впечатление. «Отбери ещё шесть», — сказал он ей.
Мира выбрала Хеллу, но прошла мимо Эстер. Эстер догадывалась, что с ней случится, если она не попадёт в число избранных. «А я? — сказала она — Я очень хорошо умею вязать».
«Выходи!», — приказал Вагнер.
Он отвел вязальщиц в отдельный дом, принёс им найденные в эшелонах мотки шерсти и приказал вязать для эсэсовцев высокие до колена носки и свитера. Для того чтобы быть уверенным что нацисты не получат в этой новой одежде вшей, он велел женщинам работать и спать в этой же комнате, подальше от остальных вшивых узников, принес им мыло и чистую одежду. Старшей над вязальщицами он поставил пожилую венскую еврейку Шапиро.
Эду и Байли поселили в другой дом вместе с ещё десятью женщинами. На больших стиральных досках они тёрли нижнее бельё нацистов и их носки, кипятили их в чанах на дровяных печах и потом полоскали в холодной воде, которую таскали вёдрами из колонки около офицерских домиков. Когда одежда высыхала, они гладили её железными утюгами, куда засыпали из печей раскалённые угли. Их работа считалась нацистами очень важной.
Эде было 25 лет. Она вышла замуж и овдовела почти в тот же день. Мужа нацисты застрелили ещё задолго до того как она попала в Собибор. Когда Вагнер шёл вдоль колонны женщин, построенных около ворот в лагерь III, она всё ещё не понимала, что происходит.
«Профессия?» — спросил он.
«Воспитательница детсада», — ответила Эда.
Австриец грубо хохотнул «В прачечную!». Вместе с ней он отправил Байли и ещё одну женщину.
Байли была ровесницей Эды и такой же наивной. Её муж и сын уже прошли через ворота лагеря III, и она не знала, когда увидит их снова. Первым евреем, кого она встретила в Собиборе, был Шломо. Постепенно и осторожно, в течение нескольких дней он раскрывал ей страшный секрет.
Это рабочий лагерь, сказал он ей в первый день. Нацисты злобные и жестокие, но работа не тяжёлая. Когда Байли уже привыкла к мысли, что какое-то время будет жить без мужа и сына, Шломо посоветовал ей приготовиться к худшему и не удивляться ничему из того что ей придётся услышать или увидеть. Заметив в её глазах страх и отчаяние, он рассказал ей всю правду.
Байли была сильной женщиной. Осознав невозможность что-либо изменить, она восприняла окружающую реальность как неизбежность. В отличие от Шломо ею не руководили горечь и жажда мести. Она просто замкнулась в своей печали, одиночестве и апатии.
Женские бараки не были местом, способным вселить бодрость. Их обитательницы не рассуждали о возможности побега. Они рассказывали друг другу истории о своих родителях, мужьях, детях, и чем больше они говорили, тем хуже себя чувствовали. Иногда они мечтали о будущем — о том как на лагерь нападут партизаны, как они перебьют всех нацистов и украинцев, взорвут заборы и бараки и уведут их в леса; о том как перед наступающими частями русских немцы сами убегут из лагеря и оставят ворота открытыми или о том как Третий Рейх рухнет, когда союзники разбомбят весь Берлин и ставку Гитлера. Одни иллюзии.
«Не переживай, — бывало говорила близкая подруга Эстер Зельда. — Рано или поздно мы все закончим свою жизнь на их сковородке».
Но Эстер не хотела верить, что её жизнь закончится на сковородке, как женщины называли между собой газовые камеры. Её друг в последнем рабочем лагере однажды сказал ей: «Эстер, у меня есть предчувствие, что тебе удастся выжить. Когда всё это закончится, приди и постучи по моей могильной плите. Тогда я буду знать, что немцы проиграли войну». Эстер поверила ему, и это вселяло в неё надежду. И ещё она верила в Бога. Она происходила из религиозной семьи и каждый раз, когда в мозгу возникал вопрос, как может Бог допустить, чтобы убивали детей, она отгоняла эту мысль. Вера означала для Эстер, что мудрость и милосердие Бога не подлежат никаким сомнениям.
Религиозность не мешала ей ненавидеть нацистов за их жестокость. Однажды, когда она убирала расположенный рядом со станцией офицерский домик «Весёлая блоха», к перрону подъехал очередной эшелон. Спрятавшись за занавеской, Эстер наблюдала за тем, что делают немцы и украинцы. Она видела, как Френцель схватил за ноги грудного ребёнка, с размаху ударил его головой о стенку вагона и швырнул в вагонетку для умирающих, как мёртвую крысу. Эта сцена долго стояла у неё перед глазами. «Как может человек совершить такое зверство?» — снова и снова спрашивала она себя. — «Они не думают о своих собственных жёнах и детях? Как могут ходить по земле такие чудовища?» И при каждом воспоминании об этом эпизоде в ней поднималось чувство ненависти.
Для того чтобы выжить, Эстер установила для себя два правила. Во-первых ничем не выделяться, чтобы на тебя меньше обращали внимание. Во-вторых, не вступать ни с кем в близкие отношения. Дать волю эмоциям означало дополнительный риск, ведь кроме себя пришлось бы беспокоиться ещё и о другом человеке. А для того чтобы уцелеть, она будет лучше беспокоиться только о себе. Поэтому Эстер подружилась с небольшой группой польских евреев, но никаких намёков на романтику там не было.
Вагнер назначил Эду старшей во втором женском бараке, где спали Байли и другие кухарки и прачки. У Эды было много забот, но ещё оставалось время для личной жизни. Она влюбилась в сапожника Исаака. Оба они чувствовали себя несчастными. Она только что потеряла мужа, он жену и сына. Их отношения развивались очень медленно. Каждый старался достать для другого лишний кусок еды, иногда они болтали во дворе лагеря III. Исаак считал, что он обязан защищать Эду от возможных неприятностей и вскоре стал часто заходить в её барак, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Однажды он вошёл туда в тот момент, когда украинец стал избивать Эду.
Охранник принес ей свою форму и потребовал, чтобы она была выстирана и выглажена к пяти утра. Эда сказала ему, что не справится к этому времени, и тогда украинец стал хлестать её по лицу. Исаак схватил охранника за руку. «Тебе не стыдно избивать женщину? Ведь она работает для тебя.» Он ожидал, что охранник сейчас вытащит оружие, но украинец, который видимо был относительно приличным человеком, повернулся и вышел, скорее даже смущённый, чем разозлённый.
Любовь Исаака и Эды не была секретом ни для кого в Собиборе. Но физической близости между ними не было. Они сами боялись её и эмоционально не были к ней готовы.
Шломо не был таким застенчивым. Он потерял голову от Байли и мечтал о ней. Он часто заходил к ней в кухню поболтать. Ему импонировали ее деликатность и чувствительность. Она восхищалась его вниманием и тем как он справляется со страшными лагерными условиями. Она сказала ему, что не строит себе иллюзий, что после гибели мужа и сына жизнь потеряла для неё всякий смысл и она готова, как и они, умереть за воротами лагеря III.
Шломо всё время думал о Байли. Он говорил себе, что слишком молод для неё и что у него нет никакого опыта. Как он мог сказать ей о своей любви и просить её о близости? Ведь после смерти мужа абсолютно всё в жизни стало ей безразличным. И сможет ли маленький ювелир Шломо стать для неё тем, ради кого стоит снова начать жить?
Шломо нелегко было стать мужчиной во время нацистской оккупации. Всё что он видел, начиная с 12 лет, были гетто, голод, смерть и борьба за выживание. Желание иметь женщину было частью этой борьбы, а постоянная угроза смерти делала для него секс ещё более важным.
Он потерял свою невинность на картофельной ферме около Волвоницы. Зельда готовила еду для членов рабочей бригады на маленькой кухне, рядом с комнатой, где Шломо делал украшения для старого немецкого солдата. Ей было шестнадцать, у неё были голубые глаза и длинные тёмные волосы. Когда он работал, она садилась рядом с ним и не отрывала от него глаз. А ночью она пробиралась в комнату над кухней, где на покрытом соломой полу Шломо спал вместе с другими рабочими. Она лежала спиной к стене, прижималась к нему грудью и укрывала их обоих одеялом, которое выпросила у старого немца. Всю ночь они лежали рядом как две ложки в переполненном ящике кухонного стола.
Шломо чувствовал мягкость её тела и теплоту её дыхания, но его неопытность и робость не позволяли ему пойти дальше. К тому моменту, когда он набирался храбрости что-нибудь сделать, она обычно уже спала. В одну из последних ночей на ферме, перед тем как уснуть, Зельда спросила его: «У тебя когда-нибудь была девушка?».
«Нет», — ответил он.
«Я хочу быть у тебя первой».
Она заставила его забраться на неё, он ощущал, как её сердце колотится у груди и впервые в своей несчастной жизни испытал чувства и эмоции, которые переполняли его и готовы были вырваться наружу. Ногти Зельды впились ему в спину, но он не чувствовал боли. Они перестали шептаться, его тело начало делать какие-то непривычные для него движения, и в один момент ему показалось, что оба они слились в одно целое. Не было больше нацистов, не было войны. Не было голода, ненависти и смерти. Только он и она и их слившиеся вместе тела.
Когда всё закончилось, реальность окружающего вернулась к Шломо в такой степени, которую раньше он никогда не ощущал. Ему хотелось шептаться с ней, приласкать её, сделать так, чтобы она почувствовала переполнявшую его нежность, но звуки и запахи девятнадцати спавших рядом мужчин, слышные через окно шаги охранника и реальность завтрашнего дня убили все чувства. Его охватила непреодолимая усталость, и он уснул. Память о её последнем поцелуе согревала его сон.
Воспоминания о той ночи жили в Шломо. Когда его одолевали приступы злости и ненависти к нацистам, он старался вызвать перед собой Зельду, и тогда немного успокаивался. Он обязательно должен был убежать из Собибора чтобы окончательно не сойти с ума.
Зайдя однажды на кухню, он увидел что Байли там одна. «А где остальные?», — спросил Шломо.
«Купаются».
Шломо поцеловал Вайли в щёку и сказал, что хочет её.
Вайли печально улыбнулась. «Ты ещё слишком молод. Почему бы тебе не попросить об этом одну из девушек?»
Шломо смутился, но быстро пришёл в себя. «Потому что мне нравишься только ты», — сказал он.
Бакли была польщена и прежде чем она успела возразить ещё раз, Шломо произнёс: «Даже если бы я никогда раньше не ел яблоки, я уверен что не стал бы начинать с зелёного».
Вайли покраснела. «Я замужем. Лучше держись от меня подальше. Они убили его, моего мужа».
Шломо почувствовал её нерешительность. «Они убьют нас всех», — сказал он.
Потом они лежали вместе в углу его мастерской на постели из одеял. Зимой они стали любовниками. Шломо, как мог, старался защитить её. Она стирала ему одежду и приносила еду.
Когда другие женщины говорили о своих семьях и мужьях, а мужчины о побеге и мести, Байли и Шломо старались забыть об этом.