Витольд вошёл в пострадавший от бомбёжки дом в пригороде Варшавы. Были сумерки, и этот когда-то хороший дом недалеко от стен гетто, стоял как символ немецкой оккупации Польши — ещё не развалившийся, но уже и не целый, разделённый на части, но в, то же время, ещё дом.
Находившиеся в доме евреи ожидали Витольда, курьера польского Сопротивления. Одним из них был Леон Файнер, лидер Еврейского Социалистического Альянса, называемого Бундом; другим был Адольф Берман, лидер сионистов. Витольд вскоре собирался совершить свою четвёртую поездку на запад и добровольно вызвался быть также курьером еврейского Сопротивления.
Ян Козилевский, известный также под именем Ян Карский, Витольд была его кличка, был 27-летним католиком. Когда началась война, лейтенант артиллерии Карский попал в плен к русским. Договорившись о разделе Польши, они передали его немцам, но он сумел выбраться из окна товарного вагона и примкнул к партизанам. Благодаря тому, что он хорошо знал Запад (Ян три года учился в западной Европе), и, чтобы использовать его исключительную память, подпольщики сделали его курьером.
Работа Карского была очень важной и опасной. Он должен был точно и бесстрастно информировать польское правительство в изгнании — сначала во Франции, потом в Англии — о положении в Польше, о планах и организации Сопротивления. Маршрут его поездок был достаточно сложным — через карпатские горы сначала в Словакию и потом в Будапешт, оттуда восточным экспрессом в Париж или через Швейцарию в Англию, всё время под чужим именем, с поддельными документами.
Две его первых поездки прошли успешно. В ходе третьей нацисты схватили Яна в словацком городе Прешов. Они поняли, что это курьер, потому что у него нашли фотоплёнки.
Когда он отказался разговаривать на первом допросе, гестаповцы применили к нему жестокие пытки, вызывающие страшную боль, но не приводящие к потере сознания. Не добившись ответа, они на три дня бросили его в карцер. Во время второго допроса ему выбили половину зубов и избили так, что в себя он пришёл только на больничной койке, к которой был привязан. Гестаповцы хотели немедленно забрать его на третий допрос, но врачи, которые пытались помогать подпольщикам, убедили немцев, что их арестант умрёт, если перерыв между допросами будет таким коротким. Вечером под видом доктора к Карскому пришла женщина-подпольщица и предупредила его, что ночью он должен будет выйти из палаты, охранник будет подкуплен, найти в коридоре окно, на подоконнике которого будет лежать роза, открыть его и выпрыгнуть. Она дала ему ампулу с цианистым калием на случай, если что-то пойдёт не по плану.
В ту же ночь голый, с ампулой в руке, Карский выпрыгнул из окна. Подпольщики на лодке перевезли его через реку, и три дня он прятался в пустом амбаре. Потом на телеге его привезли к фермеру поляку, который выдавал его соседям за двоюродного брата, приехавшего из Кракова помочь по хозяйству. Когда Карский окончательно выздоровел, он вернулся в Варшаву и снова примкнул к Сопротивлению.
Осенью 1942 года подпольщики собрались отправить Карского на Запад в четвертый раз. Он должен был перевезти около тысячи страниц документов, отснятых на микроплёнку. Она была спрятана в рукоятке его бритвы. Подпольщики отправили радиограмму правительству в изгнании: «Витольд скоро отправляется в путь. Его маршрут идёт через Германию, Бельгию, Францию и Испанию. Во Франции и Испании он будет находиться по две недели. Предупредите все местные явочные каналы и представителей союзников. Пароль: «Я пришёл повидать тётю Софию».
Перед отъездом командир Карского попросил его помочь евреям: «Они слышали о том, куда ты едешь. Они хотят, чтобы ты представлял их тоже. Ты совершенно не обязан этого делать, но если ты согласишься, никто никогда не забудет о твоей помощи. Это единственное, что я могу для них сделать».
Карский не знал чего следует ожидать, когда он входил в полуразрушенный дом. Его приветствовал Файнер. В целях конспирации никаких имён не называлось. Седой, высокий, с благородным лицом еврей выглядел как старый польский аристократ. До войны он был известным адвокатом по уголовным делам, теперь жил вне гетто, выдавая себя за польского бизнесмена. Берман был моложе Файнера. Он тоже проживал за пределами гетто по поддельным документам на имя поляка.
«Мы во многом не согласны друг с другом, — начал Файнер. — Но мы согласны в оценке того что происходит с евреями и в том что должно быть сделано».
Бундовцы и сионисты находились на противоположных сторонах еврейского политического спектра. Одни хотели восстановить Польшу на социалистических принципах, другие намеревались уехать из неё и основать демократическое государство в Палестине.
«Вы, поляки, счастливые, — сказал Берман, глядя на Карского переполненными отчаянием глазами. — Многие из вас погибнут, но, по крайней мере, ваша нация будет жива… Города будут восстановлены, и ваши раны, хоть и медленно, но залечатся… Ваша страна снова возродится. Но польских евреев больше не будет. Мы все погибнем».
Оба еврея рассказали Карскому о лагерях смерти. Они описали ему условия жизни в гетто, голод, страх, неизвестность, ожидание облав, убийства. Они объяснили ему, что нацисты приступили к ликвидации варшавского гетто, как они уже сделали это с гетто Опале и Пясков. Начиная с июля, сказали они, триста тысяч варшавских евреев уже увезено в Треблинку. Теперь там осталось около ста тысяч, но скоро не будет и их.
Слушая этот рассказ, Карский сидел в старом кресле. Евреи кричали, бегали по комнате. В отблесках свечей их огромные тени носились по стенам, создавая впечатление гротеска. Курьер был озадачен. Он знал, что евреев притесняют, но не имел понятия о том, что нацисты так маниакально уничтожают целую нацию.
«Какая польза от разговоров, — говорил Берман, обхватив голову руками и рыдая как ребёнок. — Для чего мне жить? Мне следует пойти к немцам и сказать им, кто я есть. Если все евреи убиты, кому нужны их лидеры? Но бесполезно говорить всё это тебе. Никто в мире не может этого понять. Ты тоже не понимаешь. Даже я сам не понимаю. Мой народ гибнет, а я живу».
«Я скоро буду в Лондоне, — сказал Карский. — И, вероятно, буду иметь аудиенцию с высшими чинами союзников».
«На самом деле? — с надеждой спросил Берман. — И ты думаешь, тебе удастся повидать Рузвельта? И Черчилля?».
«Вполне вероятно. Карский был осторожен. — Что вы хотите, чтобы я им сказал?»
Их просьбы были хорошо сформулированы и предельно кратки, потому что обсуждались уже не раз. Прежде всего, они хотели, чтобы польское правительство в изгнании и союзники знали, что евреи здесь беспомощны. Движение Сопротивления и польский народ не могут спасти их, евреи не имеют собственного голоса в Совете союзников, и у них нет собственной страны, которая бы о них позаботилась. Поэтому польские евреи требуют от правительства Польши и союзников немедленного принятия экстраординарных мер для того, чтобы остановить это истребление. В противном случае они будут считать их полностью ответственными за происходящий сейчас геноцид.
Карский согласился передать это требование, и тогда Берман развил свою мысль дальше: «Заставить Германию прекратить эти преступления можно только силой, — сказал сионист. — Германские города должны быть подвергнуты безжалостным бомбардировкам. И при каждой бомбёжке надо сбрасывать тысячи листовок, рассказывающих немцам о судьбе польских евреев. Такая информация может не только напугать народ Германии, но и заставит его потребовать от своих лидеров изменения существующей политики. Другого способа нет».
Листовки и радиопередачи на немецком языке, объяснял Берман, должны говорить о конкретных нацистских преступлениях против евреев — имена, названия лагерей смерти, данные о количестве убитых, методы уничтожения. Союзники должны предупредить немецкий народ, что если это истребление не будет остановлено, полная ответственность за убийство миллионов евреев целиком ляжет на плечи гражданского населения. «Мы требуем даже большего», — продолжил он. — Гитлер ведёт тотальную войну против цивилизации. Он открыто объявил своей целью уничтожение всего европейского еврейства. Эта беспрецедентная в истории ситуация может быть решена только беспрецедентными методами. Пускай союзные правительства, везде, где они только смогут, — в Америке, в Англии, в Африке — начнут совершать публичные казни немцев. Вот чего мы требуем».
Вмешавшийся в этот монолог Файнер пояснил, что смертной казни следует подвергать только немецких военнопленных и тех гражданских лиц, которые открыто поддерживают нацизм.
«Но это совершенно невозможно, — возразил Карский. — Такое требование только оттолкнёт от вас тех, кто хотел бы вам помочь».
«Конечно! — закричал Берман. — Ты думаешь, мы этого не понимаем? Мы и не хотим, чтобы союзники совершали такое зверство, но мы требуем этого, чтобы люди знали, до какого состояния нас довели. Насколько беспомощны мы сейчас. В каком отчаянном положении мы находимся. И победа союзников не принесёт нам ничего, просто потому, что нас уже не будет».
Бегая по комнате, размахивая руками и перебивая друг друга, они пытались обосновать перед Карским свою точку зрения. Если союзники делают всё для спасения жизни своих граждан, почему нельзя организовать эвакуацию хотя бы еврейских детей? Или еврейских женщин, стариков и больных? Предложите немцам обмен. Предложите им деньги. Почему союзники не могут выкупить жизни хотя бы нескольких тысяч польских евреев?
«Как? — возмутился Карский. — Это противоречит стратегии войны. Как можно давать деньги нашим врагам? Как можно возвращать им попавших в плен солдат, чтобы они снова оказались на фронте?»
«Все говорят нам, что это противоречит стратегии войны, — не унимались оба еврея. — Давайте включим в неё судьбу несчастного еврейского народа. Почему весь мир спокойно наблюдает как нас уничтожают? Разве мы не внесли своей доли в мировую культуру? В цивилизацию? Разве мы не работали и не боролись вместе со всеми? Ведь союзники воюют за жизни всех остальных?»
Карский встал. Невероятность и невыполнимость их требований поразила его. «Что бы вы хотели через меня передать еврейским лидерам в Америке и в Англии? — спросил он. — Они могут выступать с публичными речами о ходе этой войны. Они могут как-то помочь вам».
Файнер схватил его руку и до боли сжал её. Карский был потрясён глубоким, невыносимым отчаянием, которое он увидел в глазах этого еврея.
«Скажите им, чтобы они пошли в самые главные правительственные учреждения Англии и Америки. Скажите им, чтобы они не успокаивались до тех пор, пока не будет найден способ спасти евреев. Скажите им, пусть они объявят голодовку. Пусть они умирают медленной мучительной смертью на глазах у всех. Может быть, это разбудит совесть остального мира».
Карский опять сел в кресло. В висках у него стучало, внутреннее напряжение, вызванное отчаянием и безысходностью положения этих людей, сжимало ему сердце.
«Мы не требуем таких жертв от жестокости. Мы сами принесём в жертву наши жизни, — сказал Берман. — Мы намерены умереть не в мучениях, а в бою. Мы сами объявим войну Германии… это будет самое безнадёжное объявление войны в мировой истории».
Его слова падали теперь как капли с тающей льдинки. «Мы организуем Сопротивление в гетто, — шептал он, как будто где-то близко сидел гестаповец, который мог бы его услышать. — Но не потому что мы надеемся спасти наших людей, а для того чтобы мир мог увидеть как мы погибли. Как демонстрацию и упрёк всем, кто видел наше уничтожение».
Файнер рассказал, что еврейское подполье просило у руководства Армии Крайовой помощи оружием, но эта просьба была отклонена. Он попросил Карского передать генералу Владиславу Сикорскому, премьер-министру польского правительства в изгнании и командующему польскими вооружёнными силами, чтобы он приказал Армии Крайовой оказать помощь оружием евреям варшавского гетто.
Берман и Файнер высказали ещё несколько просьб:
Союзники должны публично заявить, что предотвращение уничтожения еврейского народа будет теперь являться частью военной стратегии.
Польское правительство в изгнании должно обратиться с просьбой к Ватикану о публичном осуждении тех католиков, которые принимают участие в истреблении евреев.
Президент должен потребовать от польского сопротивления сурово наказать тех поляков, которые шантажируют, грабят и убивают евреев.
Союзные правительства должны прислать пустые бланки паспортов для тех евреев, которых ещё можно вывести из Польши.
«Я знаю англосаксов, — сказал Файнер. — Было бы очень хорошо, если бы ты мог выступить как живой свидетель». Он предложил Карскому самому посмотреть варшавское гетто и лагерь смерти. Войти и выйти из гетто не представляло большой опасности. Но посещение лагеря было весьма рискованно. Карский понимал чем это ему грозит, и тем не менее согласился. Он знал, что если своими глазами не увидит того о чём говорили ему эти люди, он не сумеет достаточно убедительно рассказать о положении польских евреев.
Войдя в ворота гетто, Карский попал в ад. Мёртвые и умирающие лежали на земле среди грязи и мусора. Живые стояли, остекленевшими глазами глядя куда-то в пространство или медленно, бесцельно передвигались по улицам. Даже булыжники мостовой пахли здесь смертью. Он прошёл мимо парка с уже сбросившими листья деревьями. На нескольких скамейках сидели матери, пытавшиеся кормить голодных грудных детей высохшими грудями. На оставшейся кое-где траве, как муравьи, ползали дети, живые скелеты, обтянутые жёлтой кожей.
«Они ещё играют перед смертью», — сказал Файнер.
По одной из улиц шла колонна примерно из сотни мужчин, каждый нес котомку, в который можно было различить овощи. Карскому они показались физически более крепкими, но вид у них тоже был несчастный. Они были чем-то похожи друг на друга, все в очень изношенной одежде, с пустыми глазами и усталыми лицами.
Файнер ответил на немой вопрос своего попутчика. «Немцы считают, что их ещё можно использовать. Они работают по ремонту дорожных покрытий, и их будут держать там до тех пор, пока их руки могут двигаться. Все им завидуют. Мы выдаём людям поддельные документы о том, что они где-то работают, без них ты обречён на смерть. Нам удавалось спасти так многих, но теперь и этому приходит конец».
Карский показал на лежащие на улице трупы. «Почему они лежат здесь голые?»
«Когда еврей умирает, его семья раздевает его догола и выбрасывает тело на улицу. Если ты этого не сделаешь, ты обязан заплатить немцам за то, чтобы его похоронили. Они установили похоронный налог, который практически никто не может себе позволить. Кроме того от мертвеца остаётся одежда. А новую нам покупать негде и не на что».
И вдруг внезапно он пихнул Карского в дверь мимо которой они проходили. «Быстрей, быстрей, сейчас ты кое-что увидишь», — сказал он, когда они поднимались на второй этаж. В это время на улице раздался выстрел. «У тебя окна выходят на улицу?» — спросил Файнер у открывшего дверь мальчика. «Нет, во двор». Файнер постучал в дверь на другой стороне коридора. Когда им открыли, он подвёл Карского к окну и велел ему смотреть только в щель между стеной и занавеской.
Внизу на улице стояли два немецких мальчика в форме гитлерюгенда. Розовощёкие высокие блондины весело хохотали. Младший мальчик вытащил пистолет и, водя головой, разглядывал окна стоящего перед ними дома. На улице не было ни одного человека. Через несколько секунд державшая пистолет рука остановилась, и прозвучал выстрел. Звон разбитого стекла и раздавшийся мужской крик подтвердили, что охотник не промахнулся. Старший мальчик хлопнул его по плечу, они постояли ещё немного как бы в ожидании аплодисментов от зрителей, а потом со смехом пошли к воротам гетто. Отглаженная форма, сверкающие ботинки. Два героя, возвращающиеся с поля битвы. Карский не мог заставить себя отойти от окна. Голоса мальчиков стихли, их больше не было видно. Но ему казалось, что если он отойдёт, они вернутся снова, найдут другое окно и он опять услышит их весёлый смех.
«Ты пришёл посмотреть на нас, — сказала ему женщина с белым как мел лицом. Это не поможет. Уходи. Беги отсюда. Не мучай себя».
Файнер сидел на том, что когда-то было диваном. Он закрыл руками глаза, как будто хотел спрятать там свою боль. «Выведите меня отсюда, — сказал ему Карский. — Я очень устал. Я должен сейчас уйти. Я приду как-нибудь в другой раз…»
Когда они вышли на улицу, Файнер едва поспевал за ним, потому что курьер почти бежал чтобы быстрее выбраться в арийскую часть города. Карский понимал, что бежать было глупо, у любого немца это могло вызвать подозрение. Но он не мог думать ни о чём другом, кроме как поскорее выбраться из этого ада.
Карский вернулся через два дня. Он ходил по улицам гетто, запоминая лица, звуки и запахи, потому что превратил свой мозг в кинокамеру для запада. Потом он отправился в лагерь смерти.
Берман и Файнер решили, что безопаснее будет устроить Карскому экскурсию в Белжец, где охрану можно будет подкупить, чем в Треблинку или в Собибор, где коменданты Штангль и Рейхслейтнер управляли фабриками смерти как канцлер Бисмарк. Евреи дали взятку работающему в Белжеце поляку, чтобы он под видом украинского охранника провёл Карского в лагерь и вывел его оттуда.
На кухне в маленьком городском магазинчике, хозяин которого сочувствовал Сопротивлению, Карский переоделся в форму охранника. Пока они шли около двух километров от городка к лагерю, поляк рассказал ему о ситуации. По его словам, в лагере можно было ходить везде. Немцы охраняли только восточные ворота и никогда не спрашивали документы у тех, кто был в форме. Он только посоветовал Карскому держаться подальше от настоящих украинцев.
Когда они подошли ближе, Карский услышал почти нечеловеческие крики и выстрелы.
— Они привезли сегодня новую партию евреев, — объяснил поляк.
— Есть ли у них какие-нибудь шансы сбежать отсюда?
— Нет. Если они уже попали в лагерь, никаких шансов нет.
— Абсолютно никакой возможности?
— Никакой. С моей помощью это можно сделать. Но это страшный риск. И еврея и меня, обоих могут убить. Конечно, если еврей хорошо платит, очень хорошо, это можно устроить.
— Как они могут платить? Ведь у них нет с собой денег?
— Мы и не пытаемся получить деньги от них. Мы не такие дураки. Нам платят вперёд. И только наличными. Мы не имеем никаких дел с теми, кто уже в лагере. Мы договариваемся заранее и только с теми, кто на свободе. Как ты. Если кто-то придёт ко мне и скажет что такой-то еврей прибывает в лагерь и что он хочет его выкупить… Тогда, если он готов заплатить заранее, я сделаю то, что смогу.
— И много евреев тебе уже удалось спасти? — спросил Карский.
— Не так много как бы я хотел, всего нескольких.
— И много находится таких добрых людей, готовых спасти евреев?
— Спасать их? Поляк даже удивился. — Кому нужно их спасать? Но если они платят, это другое дело. Мы всегда найдём, куда потратить деньги.
Карский посмотрел на добродушное лицо своего гида, на его натруженные руки. До войны наверное был фермером. Обычный рядовой человек. Не плохой и не хороший. Скорее всего, семейный, возможно даже религиозный. Поляк стал что-то подозревать: «А для чего ты пришёл сюда?»
— Ну, я тоже хотел бы спасти некоторых евреев, — ответил Карский. — Конечно с твоей помощью. Для этого я и пришёл, посмотреть, как это можно сделать.
— Ты не пытайся ничего сделать без нас. Мысль о возможной конкуренции, видимо, расстроила поляка.
— Не бойся, — успокоил его Карский. — Как я могу что-нибудь сделать без тебя? Ведь мы оба хотим на этом заработать.
Поляк заинтересовался: «Как эти люди будут платить тебе, за всех сразу или за каждого еврея отдельно?»
— А как выгоднее?
— Если бы я был на твоём месте, я бы брал деньги за каждого еврея отдельно. Ты можешь много потерять, если согласишься на одну цену за всех. Понимаешь, все евреи разные. И когда ты видишь, что кто-то хочет вызволить конкретно этого еврея и готов хорошо заплатить, ты можешь потребовать с него гораздо больше, чем если цена на каждого еврея будет одинаковой.
— Ты совершенно прав.
— Ещё бы! Но помни, пятьдесят на пятьдесят. И не пытайся меня обмануть.
Когда они подошли к лагерю, крики и выстрелы не дали им возможности продолжить разговор. Тут же забыв о нём, поляк стал насвистывать какую-то мелодию. Они прошли через небольшую рощу и упёрлись в забор лагеря. За ним они увидели огромную толпу евреев, которых стерегли стоящие на расстоянии пяти метров друг от друга вооружённые охранники. Нацисты уже трое суток держали привезенных евреев на открытом холодном воздухе без воды и пищи, потому что газовые камеры опять не работали. Многие уже не подавали признаков жизни. Прокладывая себе дорогу прикладами, охранники иногда оттаскивали трупы к стоявшему неподалёку поезду. Козырнув двум дежурившим у ворот немцам, Карский и поляк вошли в Белжец. «Иди за мной, — сказал проводник. — Я покажу тебе хорошее место».
Задыхаясь от запаха трупов и пропитанной мочой соломы, Карский шёл за ним, то и дело наступая на чью-то ногу или руку. Поляк, очевидно, давно привык к этому, потому что передвигался по лагерю как по своему двору. Периодически он оборачивался и подгонял Карского: «Быстрей! Не отставай!».
Они пересекли большое открытое пространство и подошли к тяжёлым воротам, закрывавшим вход в огороженный колючей проволокой коридор. В конце его были видны товарные вагоны. Обычно евреи попадали в лагерь через эти ворота. Но сегодня их увозили отсюда в Собибор.
«Стой здесь, — сказал поляк. — Не подходи к украинцам. И помни, если что случится, ты не знаешь меня, и я не знаю тебя».
Высокий эсэсовский офицер рявкнул какой-то приказ, и двое немцев распахнули ворота. Тогда офицер повернулся к стоящей толпе евреев. Ноги расставлены, руки на бёдрах. «Тишина! Тишина!» — заорал он, перекрывая шум. Толпа стихла. «Все евреи будут погружены сейчас на этот поезд. Он отправится туда, где вас ждёт работа. Соблюдайте порядок. Каждый, кто будет сопротивляться или создавать панику, получит пулю». Он хохотнул, достал пистолет и, в подтверждение своей угрозы, наугад три раза выстрелил в толпу.
Евреи, стоявшие близко к офицеру, попытались податься назад, но раздававшиеся там выстрелы заставили всю толпу устремиться в ворота. В конце коридора ещё двое немцев периодически постреливали в бегущих, чтобы хоть как-то замедлить эту лавину обезумевших от страха и ужаса людей.
Карский не мог поверить своим глазам. Файнер предупреждал его, что даже если он доживёт до ста лет, он никогда не забудет Белжец. Теперь он знал, что Файнер был прав.
Немецкие военные правила говорили, что в товарный вагон можно посадить 40 солдат. Нацисты запихивали в них по 120–130 мужчин, женщин и детей. Когда толпа напирала сзади, тех, кто находился у дверей вагона давили насмерть. Земля около вагонов была густо посыпана известью, чтобы предотвратить возможные эпидемии. Около вагонов белая известь становилась от крови красной. Когда вагоны заполнялись, потерявшие рассудок люди забирались в них по головам тех, кто уже стоял внутри, хватаясь за волосы и одежду, царапая их шеи и затылки.
Загрузка поезда из 48 вагонов продолжалась три часа, потому что в пространстве около коридора могло одновременно стоять только два вагона. Когда всё было закончено, на огромной лагерной площади остались лежать несколько десятков мёртвых и умирающих. Немцы и охранники прочесали площадь, стреляя во всё что ещё двигалось. Раздираемый криками, поезд отошёл от станции, а Белжец стал похож на город, через который прошла чума.
Карский долго смотрел вслед составу, увозящему тысячи людей на смерть. На его плечо легла тяжёлая рука. «Не стой здесь с открытым ртом, — сказал его гид. — Пошли скорей, если не хочешь, чтобы нас поймали». Потрясённый увиденным, Карский молча двигался за ним, не задавая никаких вопросов.
Они вышли через восточные ворота. Поляк показал ему как пройти к магазину и они разошлись в разные стороны. Оставшуюся часть пути Карский бежал, чтобы как можно скорее оказаться подальше от того ужаса, который он видел. В магазине он уверил подпольщика, что всё прошло благополучно, и пошел на кухню, где стал смывать запах Белжеца со своей покрытой мурашками кожи.
Утром его охватил приступ рвоты. Ему казалось, что Белжец проник во все клетки его тела, и весь день он мучительно исторгал это ощущение. Потом выпил два стакана водки и проспал до следующего утра. Подпольщик принёс ему большую кружку молока и кусок хлеба. Ещё слабый, не придя в себя от пережитого, Карский сел на отправлявшийся в Варшаву поезд.
Когда состав из Белжеца прибыл в Собибор, его встречал обершарфюрер Вагнер и вагонная команда. Вагнер открыл дверь первого вагона и тут же отвернулся. Стоявшие в нескольких шагах от него украинские охранники накрыли свои лица носовыми платками. Вагнер приказал раздать всем членам вагонной команды сигареты, и они начали грузить тела узников Белжеца в вагонетки. Некоторые ещё дышали. Большинство были голубовато-зелёного цвета с разъеденными известью частями тела.