Когда нацисты в последний раз очищали от евреев город Пяски, они схватили Джозеля, чешского еврея из Моравии. Весной 1942 года во время очередного рейда они отправили его, его отца, мать и сестру в Терезин, старую крепость в 30 километрах от Праги. Когда у нацистов собралось там достаточно евреев, чтобы загрузить очередной эшелон в восточную Польшу, они посадили в него Джозеля и его семью и отправили их в гетто Пясков, около Люблина.
Джозель был крепким коренастым мужчиной 25 лет. Юденрат Пясков послал его работать на ферму за городом, и он возвращался в гетто только на выходные. Однажды в середине недели ему и другим работавшим с ним евреям было приказано вернуться в гетто. Это был плохой знак. Польский фермер, у которого работал Джозель, предложил прятать его до тех пор, пока для евреев не настанут лучшие времена, но Джозель отказался. У него в гетто есть родители и друзья. И хотя время действительно было плохое, но всё же не настолько, чтобы прятаться.
По дороге в Пяски он встретил пьяного поляка, который ехал на велосипеде домой, виляя на дороге из стороны в сторону. «Еврей, не возвращайся. Они убьют тебя», — пробормотал он. Джозель не поверил ему и вернулся назад в квартиру, которую он снимал с друзьями в большом двухэтажном доме Мордехая Гольдфарба. На следующий день он пошёл навестить приятеля, живущего в другом конце гетто. Здесь он узнал, что ещё одного еврея, который на другой ферме делал сёдла, тоже срочно вернули в город. Он был последним из тех, кому разрешали работать вне гетто. Это был очень плохой знак, предупреждающий о новом «переселении».
Как и большинство польских евреев в середине 1942 года, евреи Пясков уже знали о лагере смерти Белжец. В своё время они заплатили поляку-католику за то, чтобы он сопроводил туда первый транспорт с евреями. «Их забрали в лагерь и больше никто о них ничего не слышал», — сказал он потом тем, кто его туда посылал.
Друзья Джозеля уговаривали его остаться с ними до утра, потому что уже был комендантский час и ворота между двумя частями гетто были закрыты. Но он решил вернуться и, найдя дыру под забором, сумел добраться домой. Джозель, Мордехай Гольдфарб и ещё десяток евреев за ночь выкопали в подвале небольшой туннель и решили спрятаться там от предстоящей облавы.
Немцы ворвались в дом Гольдфарба на рассвете. «Вылезайте все, кто здесь прячется! Мы увозим евреев из Пясков», — закричали они, приподняв дверь подвала. Евреи боялись даже пошевелиться, чтобы не выдать своего присутствия, но когда немец откинул крышку их укрытия, несколько человек выбралось оттуда, а половина осталась в туннеле. Зная кому принадлежит этот дом, немцы избили до полусмерти Гольдфарба и его брата, а дом взорвали. Оставшиеся в подвале погибли под его развалинами. Братьев Гольдфарб привязали друг к другу и, поставив во главе колонны всех пойманных евреев, погнали их за 10 километров на железнодорожную станцию Травники. Здесь их присоединили к поезду, увозящему евреев из города Избицы.
Джозель стоял на платформе Собибора в ожидании селекции и слушал «проповедь» сержанта Михеля. Закончив ее, нацист сказал: «Какая-то бессердечная мать забыла в вагоне маленького ребёнка. Может быть, среди вас найдётся другая, более добрая женщина, которая пожалеет его и не даст ему умереть в вагоне?» Польские евреи понимали, что мать оставила там ребёнка в надежде на то, что он не погибнет вместе с ней и, оставшись в вагоне, имеет шанс на спасение. Но стоявшая рядом с Джозелем женщина из Чехословакии ещё не знала, что её ждёт. «До сих пор бог хранил меня, — сказал она ему. — Наверное, теперь он подаёт мне знак, чтобы я взяла это дитя». Она пошла в вагон и вышла оттуда с двухлетним ребёнком на руках.
Когда женщин и детей увели, перед строем мужчин появился комендант Франц Рейхслейтнер. «Есть среди вас те, кто работал в текстильной индустрии? Нам требуются люди, разбирающиеся в тканях». Собибору нужно было больше людей для сортировки оставленной евреями одежды, и он думал, что те кто работал в текстильной промышленности, будут более полезными.
Джозель не имел никакого понятия о текстильном производстве, но инстинкт самосохранения подсказал ему верный шаг.
— Я был мастером на фабрике, — сказал он.
— Откуда ты? — спросил комендант по-немецки с сильным венским акцентом.
Джозель, прекрасно говоривший по-немецки, был уверен что нацист никогда не слышал о его родном городке Босковице, поэтому он смело соврал «Я из Брно». Брно был столицей Моравии и центром текстильной промышленности.
— Выходи! — приказал комендант.
Украинец отвёл Джозеля в лагерь II, где он встретил женщину, которую он помнил по гетто в Пясках. «Считай, что тебе улыбнулась удача. Другим повезло гораздо меньше», — сказала она, кивнув головой в сторону находившегося за забором лагеря III. Джозель попытался что-нибудь разглядеть через прикрывавшие забор сосновые ветки, но капо грубо оттащил его в сторону. И тем не менее, секрет Собибора открылся ему очень скоро.
Всего за несколько часов до того как нацисты вытащили Джозеля из подвала, его отец, которому нечего было носить, взял у сына его новенький пиджак. В первый же день работы по сортировке одежды Джозель наткнулся на свой пиджак. В течение нескольких дней он не мог привыкнуть к мысли, что из всей семьи в живых остался только он один. А когда он свыкся с этим, то также как и Шломо решил для себя, что главная задача в этих условиях может быть только одна — выжить.
Джозель обратил внимание на то что хотя большинство узников лагеря выглядели крайне истощёнными, некоторые были в относительно неплохой форме. О причинах этой разницы он догадался довольно быстро. Обершарфюрер Френцель перевёл Джозеля с сортировки одежды на разборку разных мелких предметов личного пользования, щёток для волос, авторучек, очков и т. п. Зная, как его отец прятал деньги в рукоятке щётки для волос, Джозел разламывал каждую попавшую в его руки вещь, если считал, что внутри что-то может быть спрятано. К концу дня у него часто появлялись марки, рубли, злотые, а иногда даже кусочки золота. Украинский охранник, который заходил к нему чтобы посмотреть, не нашёл ли он чего-нибудь что можно было бы продать местным фермерам, за эти находки приносил ему колбасу и водку. Водка ему была не нужна, а колбаса и другие продукты позволяли сохранить здоровье.
Вагнер засмеялся, когда увидел как братья Гольдфарб, всё ещё привязанные друг к другу вылезли из товарного вагона. «Разрежь!» — приказал он охраннику. Заметив у Мордехая торчащую из кармана бумагу, он спросил его: «Что это?»
— Разрешение на работу.
— Какую?
— Я маляр.
— Твоя семья тоже здесь?
— Со мной мой брат.
— Он тоже маляр? А твоя мать? Она, наверное, малярша? — в голосе Вагнера звучал сарказм.
— Нет, но мой брат профессионал, он даже лучше меня.
— Имя?
Мордехай назвал его.
— Жди здесь.
Мордехай остался на платформе. Сначала увели женщин, потом мужчин. Вагонная команда начала очищать платформу от багажа и грузить его в вагонетки. Мордехай уже отчаялся когда-нибудь снова увидеть своего младшего брата, когда наконец Вагнер вывел мальчика из ворот. Он привёл братьев в лагерь I, дал им поесть и приказал начисто подмести песчаные дорожки, потому что въезда в Собибир ожидал на запасном пути поезд, который привёз евреев из Германии.
Вагнер поставил младшего Гольдфарба на сортировку одежды, а Мордехая отвёл в лагерь II, в помещение, где гладили отобранную к отправке одежду. Освободив один стол, он дал ему краски, кисточки и холсты, взятые с других эшелонов, а также почтовую открытку. «Сделай копию этой открытки, — приказал он. — Я скоро вернусь».
Вагнеру нужны были картины для того, чтобы украсить офицерские коттеджи, служебные кабинеты и маленький магазин для эсэсовцев. Мордехай легко справился с этой задачей, хотя его профессией было изготовление вывесок. Вагнер остался доволен. Он принёс ещё несколько открыток, на одной из них штормовое небо с тёмными облаками, через которые пробивалось солнце. «Эту лично для меня», — сказал он. Очевидно нацист считал, что этот вид наиболее соответствует его грозному характеру. Мордехай выбрал холст размером 65x50 см и, когда картина была закончена, Вагнер пришёл в восторг. Он жил около главного входа в коттедже «Ласточкино гнездо» вместе с Френцелем, Болендером и Гомерски. Вагнер велел Мордехаю сделать эмблему ласточки, а когда он её одобрил, приказал художнику нарисовать её на каждом предмете мебели в их доме.
В конце осени Мордехай заболел тифом. Слабость и высокая температура привели к тому, что он не мог рисовать. Он боялся, что если Вагнер узнает об этом, он отправит его в лагерь III. Недостатка в рабочей силе не было, и нацисты убивали евреев при любом признаке слабости, даже за перевязанный палец.
Когда он лежал в углу барака, гладильщики одежды по очереди дежурили у окна, чтобы вовремя заметить приближающегося Вагнера. «Идёт!» — громко шептали они, и тогда Мордехай доползал до своего стола и держал в руках кисточки до тех пор, пока нацист не уходил из барака. Но Вагнер был настоящим чёрным призраком. Он любил прятаться за углом и внезапно выскочить из-за него, чтобы поймать какого-нибудь зазевавшегося еврея. Однажды гладильщики не сумели его заметить и, войдя в барак, он увидел Мордехая, лежавшего в углу. Художник приготовился к наказанию.
«Болен?» — спросил Вагнер.
«Да» — ответил Мордехай. Он не хотел врать, понимая, что обмануть нациста не удастся.
Вагнер вышел. Художник ожидал, что он вернётся с двумя украинцами, которые утащат его в лагерь III. Но Вагнер заставил нескольких евреев почистить старый курятник около барака гладильщиков и помочь Мордехаю туда перебраться. Ему нравилась его работа, и он не хотел терять его. Кроме того, это был первый случай тифа в Собиборе, и Вагнер хотел изолировать его, чтобы эпидемия не перекинулась на немцев. Он заботился о больном, как только мог, часто сам заносил ему еду и велел как можно больше отдыхать. Но однажды Мордехай узнал, что Вагнер уезжает домой в отпуск. Служба в лагере считалась у нацистов такой тяжёлой, что за каждые шесть недель им полагался двухнедельный отпуск. Обязанности Вагнера были поручены Френзелю. Поскольку Мордехай не был уверен, как этот нацист отнесётся к его болезни, он через силу явился на ежедневную утреннюю перекличку. Евреи справа и слева поддерживали его.
Капо каждой бригады рапортовал о количестве построенных, а Френцель складывал эти цифры, сверяя их с имевшимся у него списком. В результате оказалось, что в строю на одного еврея больше. Он заставил пересчитаться ещё раз, предвкушая какую взбучку задаст ошибившемуся капо. Но и вторая перекличка показала на одного больше.
— Кто это? — спросил Френцель старшего капо Мойше.
— Художник. Он был болен.
— Выведите его. Евреи помогли Мордехаю предстать перед Френцелем. — Так, художник. Ты хочешь жить или умереть?»
— Жить.
— Тогда отравляйся обратно в постель.
Боясь поверить такому счастью, Мордехай решил, что нацист решил разыграть с ним какой-то новый злой трюк, но на следующий день Френцель сам пришёл к нему в курятник, когда он хлебал свою жидкую похлёбку.
«Ты, наверное, голодный? Хочешь ещё поесть?» — спросил обершарфюрер.
Мордехай кивнул. Через несколько минут Френцель вернулся с тарелкой, полной яичницы с картошкой, оставил её перед художником и ушёл. Мордехай проглотил этот деликатес, не в силах понять что произошло. А через полчаса Френцель появился опять, на этот раз вместе с Кляттом. «Всё ещё голодный? — спросил он.
«Да» — ответил Мордехай. Даже если бы он не был голодным, он бы съел ещё.
«Принеси ему ещё что-нибудь», — приказал Френцель Клятту. Украинец принёс ему миску густого супа со своей кухни. На глазах улыбающегося нациста Мордехай съел и её.
Всё время пока Вагнер был в отпуске, Френцель продолжал баловать Мордехая. Он приказал перенести в курятник его постель и каждый день приносил столько еды, что Мордехай, боясь отказаться, пытался решить, какой трюк кроется за этой добротой. Но Френцель ничего не замышлял. Он действительно хотел, чтобы художник поправился и когда Мордехай снова мог сидеть, принёс в курятник его стол, краски и кисточки. Скоро у Мордехая было пять новых помощников, включая его младшего брата. К этому времени два рисовальщика вывесок, которые жили вместе со Шломо, уже так рассердили Вагнера, что он отправил их в лагерь III.
Однажды, когда прибыл большой эшелон, Френцель велел Мордехаю и его помощникам выйти на платформу, чтобы помочь вагонной команде в разгрузке. Мордехай стоял рядом с привезенной из Польши семейной парой. Когда мужчина обнял свою жену и стал целовать её, понимая, что это их последние совместные секунды, украинский охранник швырнул его на землю и на глазах у жены изо всех сил наступил ему на голову сапогом. «Унеси его в вагонетку», — приказал он Мордехаю. Но художник был настолько парализован этой жестокостью, что не мог сдвинуться с места. Украинец расхохотался. «Убирайся отсюда! — приказал он. — Иди назад к своим кисточкам и краскам. Здесь тебе нечего делать». Нацисты никогда больше не заставляли его помогать вагонной команде, как будто боялись, что ещё один такой случай вообще лишит его способности рисовать.