Осенью поезда стали прибывать в Собибор без перерывов, иногда по 2–3 в день. Они приходили из маленьких гетто восточной Польши, а также с запада — из Австрии, Германии, Богемии и Словакии. Нацисты говорили евреям этих стран, что их отправляют в рабочие лагеря на Украине, и они верили им. У них не было причин сомневаться, потому что «Операция Рейнхард» всё ещё продолжала оставаться секретом везде, кроме Польши и Советского Союза. И нацистам удавалось обманывать евреев до самого конца. Их привозили не в товарных эшелонах, а в пассажирских поездах, даже в спальных и купейных вагонах. Когда они выходили на перрон, одетые в свои лучшие меха и шелка, сверкая своими золотыми украшениями и драгоценностями, их встречали улыбающиеся украинцы. Специальная вокзальная команда, одетая в фирменные рубашки и шапки с эмблемами ВК забирала у них багаж и выдавала прибывшим квитанции. Западные евреи проглатывали эту наживку так доверчиво, что некоторые даже спрашивали у встречающих, действительно ли они приехали на Украину, как далеко до ближайшего города и когда будет следующий поезд. И узники лагеря, из которых была составлена эта команда, как плохие актёры, лгали им всё что придёт в голову, потому что стоящий рядом обершарфюрер Карл Френцель внимательно следил за тем, чтобы секрет Собибора не вышел наружу раньше времени.
Одетый в белый халат, чтобы выглядеть как доктор, обершарфюрер Губерт Гомерски отбирал из вновь приехавших наиболее слабых: «Вы плохо себя чувствуете? Вам трудно ходить? Пожалуйста, пройдите в этот маленький поезд. Вас сейчас отвезут в госпиталь, где вас осмотрит врач». Когда вагонетки приезжали в «госпиталь», обершарфюрер Пауль Бредов и его украинские помощники расстреливали привезённых.
А на вокзальной площади новых евреев с запада приветствовал другой обершарфюрер СС Герман Михель. Он был высоким элегантным человеком с тонкими чертами лица и приятным голосом. Ранее он работал вместе с обершурмфюрером Штанглем в «госпитале» для психбольных. Евреи Собибора прозвали его «Проповедником». «Добро пожаловать в Собибор, — говорил он. — Отсюда вас направят в рабочий лагерь. Все члены семьи будут жить вместе. Тех, кто будет хорошо работать, достойно вознаградят. Бояться вам здесь совершенно нечего. Но мы опасаемся болезней и эпидемий, поэтому просим всех принять душ. Мужчины направо, женщины и дети до 6 лет налево». Иногда, скорее чтобы пошутить, а не из желания обманывать, он мог сказать: «Вы все попадёте на Украину, как только формальности будут улажены. Там рейх намерен основать для вас независимое еврейское государство». Некоторые немецкие и австрийские евреи, видя с каким серьёзным лицом Михель произносит эти слова, встречали их одобрительными восклицаниями.
Новым евреям Собибор казался тирольской деревней, только окружённой колючей проволокой. Когда их вели по дороге от платформы к лагерю II, где они должны были раздеться и пройти через парикмахерскую, они проходили мимо чистеньких рядов офицерских домиков, обсаженных подсолнухами и геранью, а вместо номеров на домиках красовались вывески «Ласточкино гнездо» или «Весёлая блоха». На указателях, нарисованных соседями Шломо, было написано «К душевым», «К магазину», «Дорога на небеса». Если кто-то из новоприбывших задавал вопросы, Шломо, Исааку и всем другим было приказано отвечать, что Собибор это рабочий лагерь, питание здесь хорошее и работа не тяжёлая, так что бояться совершенно нечего.
Они подчинялись этому, хотя их раздирало человеческое желание сказать им горькую правду, но в то же время они утешали себя тем, что эти люди идут на смерть спокойно, не подозревая о том, что их ожидает. Втайне они даже радовались, что новые поезда приходят с запада, потому что богатые евреи привозили с собой гораздо больше продуктов, которые можно было украсть. Без них евреи Собибора были обречены на ослабление от голода и маршрут в лагерь III.
Однажды Исаак попытался предупредить вновь приехавших и кидал в их ряды записки на идиш о том что они попали в лагерь смерти. «Восстаньте!». Но большинство так верило речам «Проповедника», что даже не хотели поднимать и открывать эти записки. А те пожилые немецкие евреи, которые их прочли, рвали записки на кусочки и успокаивали соседей: «Это провокация. Не верьте».
У входа в ведущий в лагерь III длинный коридор — «Дорога к небесам» — нацисты собирали у евреев золото, деньги и драгоценности, выдавая им квитанции и записывая их в толстую бухгалтерскую книгу. Мальчикам выдавали кусочки верёвки и велели им связывать свои ботинки, чтобы их легче было потом найти после душа. Взрослым раздавали почтовые открытки и просили написать пару слов родным в Берлин или Вену о том, что они благополучно приехали в рабочий лагерь около Влодавы. (Потом нацисты отправляли их по почте). Заключённые из рабочей команды собирали у вновь приехавших паспорта, удостоверения личности и другие документы. (Потом их сжигали). А Вагнер и Френцель двигались вдоль массы новичков, разыскивая сапожников, плотников и жестянщиков.
Когда голых женщин и детей уводили в ворота одних, западные мужчины почти не возражали. Действительно, нельзя же принимать душ вместе с женщинами. По крайней мере, в этом нацисты соблюдают приличия, говорили они друг другу. А когда они раздевались сами, то складывали свою одежду также аккуратно, как привыкли делать это дома в Гамбурге или Франкфурте. Женщинам и детям остригали волосы в бараках где они раздевались, а потом голыми гнали к газовым камерам, где их поджидали Эрих Бауэр и Курт Болендер.
Если попавшие в Собибор евреи из Германии или Австрии вели себя как очутившиеся в борделе девственницы, то евреи из Польши были совсем другими. К осени 1942 года многие из них уже знали о Белжеце и Треблинке. Более 50 000 евреев, часто целыми семьями, убегали в леса, чтобы не угодить в лагеря смерти. Лесной массив в нескольких километрах от Собибора занимал более 5000 квадратных километров. Сюда сбежали около 2000 евреев, среди них Элиос Либерман и Михаил Кнофмахер. Когда его везли в Собибор, Элиос сумел спрятанным в сапог ножом отодрать несколько досок своего товарного вагона и на ходу выпрыгнул из поезда. За ним последовали ещё 5 человек, трое из них разбились насмерть.
Михаил сбежал из гетто Влодавы осенью 1941 года и прятался в лесах до зимы. Голод и холод заставили вернуться в город. Первый же немецкий патруль остановил его: «Ты еврей?», — спросили они. «Нет, я поляк», — ответил он, но проходивший мимо поляк услышал это. «Не верьте ему, это еврей», — сказал он.
Нацисты посадили Михаила в ближайший эшелон, отправлявшийся в Собибор. По дороге он сумел оторвать вагонную решётку и колючую проволоку и выпрыгнул из вагона по ходу поезда. За ним стали прыгать другие. Поезд остановился, и охранники пошли вдоль пути, расстреливая беглецов, которые из-за полученных травм не могли отползти далеко в лес. Михаилу повезло, его не заметили.
С осени 1942 года в Собибор попадали те, кто боялся уйти в леса, кто не мог оставить жену, детей или престарелых родителей, а также те, кто поверил обещаниям немцев о рабочих лагерях и решил, что это будет лучше, чем ужасные условия в гетто. Когда они видели поднимающийся в небо дым и ощущали зловонный запах в воздухе, они начинали подозревать самое ужасное, но было уже поздно. Дорога из товарных вагонов вела в газовые камеры.
Иногда, чтобы избежать монотонности установившегося порядка разгрузки эшелона, украинцы начинали стрелять по вагонам, как только открывались их двери. В возникшей панике они забирались туда, вышвыривали на платформу вырванных у матерей детей, стариков и обессиленных. Платформа превращалась в сцену из ада. Крики и выстрелы сливались в одно гигантское крещендо. Потом больных, раненых и стариков грузили в одни вагонетки вместе с мёртвыми и увозили их в лагерь III.
Однажды нацисты взяли из прибывшего транспорта 700 польских евреев-мужчин и после того как вагонная команда выгрузила оттуда все вещи, заставили их грузить в вагоны тюки одежды, обуви и предметов домашнего обихода, собранные на складе. Новые грузчики были очень слабыми от голода и длительной дороги, но их подгоняли кнутами, а тех, кто не мог больше бегать и падал, вешали на деревьях в назидание остальным. Когда нацистам надоело развешивать евреев, они решили развлечься. Усталых и обессиленных они насильно заставляли принимать лекарства и запивать их микстурами, взятыми с предыдущих эшелонов. Под хохот окружающих украинцев в человека впихивали таблетки и жидкости до тех пор, пока тот не падал в конвульсиях и умирал. После загрузки эшелона оставшихся в живых посадили в вагонетки и увезли в лагерь III.
Иногда польские евреи сопротивлялись. Бывали случаи, когда все привезённые в Собибор мужчины, женщины и дети выходили из вагонов уже голые. Опасаясь, что некоторые могут убежать в дороге, немцы раздели их ещё до погрузки, надеясь, что голые в лес не убегут.
Был случай, когда голые женщины, некоторые с детьми на руках, проходя подлинному коридору в лагере III, поняли в какой душ их ведут и напали на сопровождавших их украинских охранников, но силы были слишком неравные. Большинство женщин погибло от автоматных очередей, оставшихся загнали в газовые камеры.
Однажды старый еврей, которого обершарфюрер Френцель запихал в вагонетку для умирающих, сумел оттуда выползти. Он подошёл к обершарфюреру, держа в ладони горсть песка. «Ты видишь как песчинки просыпаются вниз между моими пальцами? — спросил он его. — То же самое произойдёт с вашим великим рейхом. Исчезнет как пыль и дым». Он начал читать молитву «Слушай, Израиль» и с последними её словами ударил Френцеля по лицу. Стоящий рядом комендант Франц Рехслейтнер с интересом наблюдал за этой сценой. Когда Френцель поднял свой автомат чтобы прикончить старика, комендант остановил его: «Занимайся своим делом, а это предоставь мне». Он отвёл старика в сторону и пристрелил его.
День за днём Абрахам Маргулис и вагонная бригада видела, как идут на смерть не подозревающие о ней западные и польские евреи. Он приехал в Собибор вместе со своим братом вскоре после Шломо. Густав Вагнер послал его чистить вагоны, а брата отправил в газовую камеру. Когда Вагнер организовал вагонную бригаду, он оставил Абрахама в ней.
Абрахам вытаскивал из вагонов мёртвых и больных, убирал рвоту, кровь и испражнения с пола, собирал багаж и грузил в вагоны вещи, отправляемые в Люблин. Его начальником был обершарфюрер Пауль Грос, высокий худощавый красавец. Когда кто-нибудь из его бригады не мог придерживаться заданного им темпа, а некоторым было всего по 14–15 лет, он ласково говорил ему: «О, бедный мальчик, ты плохо себя чувствуешь? Пойдём в госпиталь». За «госпиталем» была длинная глубокая траншея. Приказав усталому мальчику стоять лицом к ней с жестяной банкой на голове, обершарфюрер отходил на 10 шагов назад и стрелял из пистолета по этой банке до тех пор, пока не промахивался, потом возвращался на платформу искать следующего «лентяя».
Ещё хуже было грузчикам в те дни, когда Грос приводил с собой огромного сенбернара Барри. Собака была натренирована на то, чтобы срывать с мужчины штаны и кусать его за ягодицы и половые органы. Наиболее пострадавших и не способных к работе Грос сразу отводил в «госпиталь».
Неделя тянулась за неделей, и Абрахам дошёл до такого состояния, что уже начал терять рассудок и не был полностью уверен, жив ли он ещё или уже мёртв. Однажды, когда ему показалось что он уже совсем привык к крикам, выстрелам и смерти, он вошёл в вагон и заметил там молодую мать с грудным ребёнком. Когда ребёнок увидел протянутые Абрахамом руки, он улыбнулся и доверчиво залопотал что-то. И Абрахам расплакался. Он был уверен, что у него больше нет слёз, но они текли и текли. Это были слёзы о его родителях, о брате, об этой матери и ребёнке, обо всех евреях. Когда слёзы высохли, он знал, что никогда больше не заплачет в Собиборе.
Однажды осенью 1942 года надежда пронзила Собибор как спазм. Абрахам и его бригада грузили одежду в пустые вагоны, а обершарфюpep Грос прогуливался вдоль платформы, выкрикивая своё постоянное: «Быстрей! Быстрей!». Он спустил собаку на одного еврея, который двигался недостаточно быстро. Барри укусил его за ягодицу, но не разорвал штаны и не повалил его. Грос отозвал Барри, и еврей вернулся к работе, отлично понимая, что его отведут в «госпиталь» вечером.
— Спрячь меня в вагоне, — сказал он Абрахаму. — Это моя единственная надежда. Если я умру здесь, значит, лучше здесь.
— При одном условии, — сказал Абрахам.
— Каком?
— Ты обещаешь рассказать всем кого встретишь о том, что здесь происходит.
Еврей согласился. Абрахам вместе с другими грузчиками спрятали его под тюками одежды, оставив маленькое отверстие для воздуха. В конце дня немцы откатили загруженный состав на запасной путь.
На следующее утро Френцель построил всю вагонную команду. Он был в бешенстве. Он заметил, что у одного из вагонов оторваны доски и что вагон не был загружен до самой крыши, как он всегда требовал.
«Почему вагон не был загружен? Кто оторвал доски от окна?», — кричал он.
Никто не мог ответить, и Френцель приказал всыпать каждому члену бригады по 50 плетей. Для Абрахама боль перемежалась с радостью. Один еврей наконец убежал. Скоро мир узнает о Собиборе. Новость в тот же вечер быстро распространилась по лагерю. А через несколько недель до Абрахама дошли слухи от вновь прибывающих евреев, отобранных для работы в лагере, что сбежавший узник ходит из гетто в гетто предупреждая о том что такое Собибор. Теперь он ждал, чтобы партизаны напали на лагерь или чтобы союзники разбомбили хотя бы железную дорогу. Но эшелоны евреев продолжали прибывать.