– Что случилось?! Пробки вылетели? – затараторил Пух; он вцепился в кухонную дверь и захлопал глазами, пытаясь привыкнуть к темноте. – Надо, наверное, сходить в подъезд вкрутить, только я не знаю, как. Может, к соседям постучаться?..

– Это веерное отключение, – авторитетно сказал Витя. – Вон, смотри, весь район ебануло.

За окном действительно было видно только контуры черных многоэтажек. Насколько хватало глаз, не горел ни один уличный фонарь, ни одно окно. Даже светофоры не мигали желтым – висели мертвыми ульями на своих столбах.

В городе в последние годы и в самом деле регулярно отключали электричество. Волнами, в непредсказуемое время, но чаще всего ночью: экономили распределительные мощности. Пух вспомнил, что родители регулярно на эту тему ругались и собирались писать письма в газеты «Молот», «Наше время» и «Аргументы и факты на Дону», но сам внезапной темноты почти не заставал – он с раннего детства привык ложиться рано, и начиная с десяти вечера тупил и клевал носом.

На улице было так тихо, что через открытое окно доносился хищный шелест плакучих ив.

– Братан, окно закрой, – сказал Саша из коридора. – Дует. И есть, я не знаю, свечка или что-то? Надо посмотреть, что с Новым.

– Да включат сейчас, наверное, – Аркаша отпустил наконец дверь.

– Свет уже не вернется, – ответил с пола Степа паучьим голосом.

Шаман отдернулся. Пух и Витя хором сказали «блять».

Новенький завозился, закашлялся уже совсем не демоническим образом. Потом, судя по звукам, его вырвало.

Теперь сквозь нечеловеческую улыбку, контуры которой различались даже в потемках, заговорил Саша.

– Что вы с собой сделали?! – в голосе демона звучало отвращение. – Ваши души больше не чисты. Вы перемазаны в такой же грязи, как все остальные. Изнутри и снаружи.

– Ой, нахуй иди, – отозвался Витя, возившийся в кухонных ящиках. – Ты где шароебился столько времени?! Ты нас бросил, когды ты был нам нужен. Сами справлялись, вот и перемазались.

– Вы даже друг другу не были нужны, – ответила оболочка Шамана. – Как выяснилось, вас объединял только я.

– Да прям, – Крюгер нашел две пузатые оплавившиеся свечки, защелкал обнаруженной на столе зажигалкой; она шипела, пускала искры, но гореть не хотела. – Я с родителями, то есть с отцом, сюда переехал, а потом началось то одно, то другое… А так бы я давно на старый район тасанул, словился бы с этими двумя долбака́ми…

– Да что ты говоришь?! – взбесился Пух. – Типа, только у тебя всякая хренотень происходит, да?! Еще одолжение делает – так и быть, приеду, найду, как время будет!

– А сам чего не нарисовался? – огрызнулся Витя.

– Куда?! Посторонних людей на улицах спрашивать про мальчика Витю Сухомлина?! Ты ни адреса не оставил, ни телефона, нихрена!

– Да ты лох просто, Пуханыч. Вон, Санька́ бы дернул, он бы точняк сообразил, где чего. Вы ж соседи с ним, по-любому каждый день видитесь.

– Не видимся, – мрачно ответил Шаман.

Он так и сидел в прихожей на полу, привалившись спиной к стене.

– Ну и дебилы, – сказал Витя. Расплылся в демонической улыбке. Добавил: – И никому из вас не пришла в голову мысль повидаться с другом, оказавшимся в аду.

– Это не был ад, – вскинулся Степа, заговоривший впервые с момента, как оказался в квартире.

Осекся.

Все замолчали.

Все знали, что это был ад.

Крюгер наконец зажег свечи, переведя на это с десяток ломких спичек с крошащимися головками. Кухня, несмотря на срач, сразу стала уютной и какой-то нереальной, как сказочной.

Пух опустился на табуретку, подцепил пальцами с тарелки завернувшуюся пластинку сыра и задвигал челюстями. Не доел, положил на место: сыр был жесткий и противный. Потянулся к оливкам, которых он никогда раньше не пробовал, – но передумал.

– Так нет, – не унимался Крюгер, вынырнувший из розовой ваты. – Стоять! Где ты там? Ты сам-то чего нас не нашел?! Только выебываться мастер. Ты где был, еще раз спрашиваю?

Он мимолетно улыбнулся, дал себе несильного леща, ойкнул и с недоумением посмотрел на собственную ладонь.

– Я думал, что обрел свой мир, – сказала оболочка Пуха.

– Вот и вали обратно в свой мир, – ответил Шаман. – Столько справлялись без тебя – и дальше справимся.

Встал, отряхнул штаны, протянул руку Новенькому. Тот непонимающие смотрел несколько секунд, потом ухватился за Сашину ладонь, неловко выпрямился.

– Моего мира больше нет, – Витя снова улыбался. – И вашего тоже скоро не будет. И справляться будет некому и не с чем.

Пух выпучил глаза. Степа начал что-то говорить. Саша прошипел себе под нос ругательство. Крюгер заозирался:

– Чего он там?! Что он пизданул? Я не слышал!

Ему никто не ответил.

Новенький вдруг спросил в пространство:

– А зачем тогда ты нас собрал?

– Чтобы, – улыбнулась оболочка Пуха.

– С вами, – продолжила оболочка Вити.

– Попрощаться, – закончила оболочка Шамана.