В ушах Шамана звенело, голова шла кругом. На улице продолжался рамс: орали, стреляли, билось стекло.

В доме было темно, только в зашторенные окна чуть добивал уличный фонарь, из-за которого по полу расползались стремные корявые тени.

Он поднял глаза и не сразу сообразил, что́ видит.

Берта смотрела на валяющегося на полу Сашу сверху вниз – вываленный язык, уши торчком, безмятежное (и слегка придурочное, вдруг подумал Шаман) выражение морды. Собака ровно дышала и роняла на пол слюни, словно не она минуту назад еще билась в истерике.

– Мам, – вдруг вспомнил Саша. Послушал тишину. Проскулил еще раз: – Ма-а-ам?

Он услышал странное шипение, фонящее под звуками перестрелки на улице. Пополз на карачках в сторону маминой комнаты. Берта пошла следом, размеренно цокая когтями. «Оглохла, что ли?» – мелькнула мысль. «Или сошла с ума? Может же собака ебануться?»

Мама, как всегда, сидела лицом к телевизору – именно из него доносилось шипение и потрескивание статики. Шаман подобрался, начал вставать, открыл было рот, чтобы что-то сказать, – и замер.

Хаос черно-белых черточек на экране зажужжал громче, задергался, – словно старался вырваться из тесной коробки телевизора.

У Саши встали дыбом волосы на затылке и руках.

Экран вспыхнул белым светом.

Силуэт, высветившийся на нем, Шаману было не видно – загораживала мама.

Но он уже всё понял.

Берта добродушно фыркнула и улеглась рядом с ним на пол: по-щенячьи, на пузо, вытянув задние лапы подушечками вверх.

За окнами на мгновение стало очень тихо.

Потом снова грохнули выстрелы – только теперь не хаотичные, а четкие, как отмеренные метрономом.

* * *

Улыбка перелетала с лица на лицо, не задерживаясь ни на одном дольше нескольких секунд.

Главный ишак улыбнулся – и воткнул нож, который всё это время выковыривал из голенища сапога, себе в шею.

Один из черных риелторов улыбнулся – и, не глядя, дважды выстрелил в темноту, еще один раз – в голову своего коллеги, и последний раз – в свой висок.

Предпоследний оставшийся в живых ишак недоуменно огляделся.

Расплылся в нечеловеческой улыбке.

Ловко, одним движением перевернул охотничье ружье стволом к своему лицу, скинул с правой ноги раздолбанный паленый кроссовок «Abidas» и нажал грязным большим пальцем спусковой крючок.

Губы последнего оставшегося в живых ишака не успели даже расплыться в улыбке: он схватился за левую сторону груди, захрипел, зашатался, сложился и осел.

Леха застыл – на карачках, с пучками ваучеров в кулаках. Опасливо огляделся. Неуверенно выпрямился, стоял один в свете фонаря в окружении полудюжины трупов.

Ветер крутил вокруг его ног смерчики из разноцветных бумажек.

* * *

Силуэт выглянул из-за неподвижного маминого плеча.

Губы телевизионного экстрасенса растягивала хорошо знакомая Саше демоническая улыбка.

Она начала увеличиваться. Быстро заняла весь экран. Едва не выплеснулась за его пределы. Сложилась в одно слово:

– Беги.

Саша побежал.