Шаман привычно скривился от гнилостно-сладкого овощного запаха, кинул сумку под скамейку и влез в снятый с вешалки синий халат. Халат тоже вонял, но по-другому – старым по́том, сигаретами и безнадегой.

Он вышел во внутренний двор. Кивнул сидящим на ящиках мужичкам; те не обратили на Сашу внимания, привыкли. Впрягся в тележку (которую мужички почему-то называли «электророхля»), подцепил первую за сегодня паллету с банками кабачковой икры, потащил в зону погрузки.

Всю эту процедуру Шаман поначалу ненавидел, причем даже не потому, что таскать ящики было неудобно и жарко. Бесило другое – тупиковость и тупость этого занятия. Для грузчиков, в складчину плативших ему триста рублей в день за то, что Шаман делал их работу, «Смычка» была конечной жизненной станцией. Для понимания этого не нужно было быть дохрена психологом: Саше хватило их потухших глаз, трясущихся рук и одинаковых мятых лиц.

Стать такими, как они, Шаману страшно не хотелось – но всё, кажется, к этому шло.

– Алё, пионер, ровнее тарань, – крикнул один из мятых. – Расхуяришь – сам платить будешь!

На него зашикали: подробностей биографии Саши Шаманова смычкинские синяки не знали, но интуитивно чувствовали: этого трогать – не надо.

Кричавший не унимался:

– Тут наука нужна! Ложишь аккуратно, чтобы не звякало. Тянешь мягко, не дергаешь!

Шаман пропускал наставления мимо ушей.

Оттаскал всё, что нужно было. Взял у предводителя синяков свои купюры. Пропустил мимо ушей всё положенное в этом случае бурчание про «охуевшую молодежь» и «дешевле было б самим». Скинул халат, подобрал сумку и пошел в сторону дома.

Он каждый раз удивлялся, как быстро и стремно устает от такой простой, в сущности, работы. На боксе, куда Саша ходил всё реже, усталость была наградой за преодоление себя. На «Смычке» усталость была наказанием за бездарно проебанные два часа.

Улица Лермонтовская тонула в предвечернем медном свете – в марте темнело по-летнему красиво, но еще по-зимнему рано. Хотелось идти помедленнее, дышать этим светом, – но Шаман ускорился: надо было еще погулять с Бертой, глянуть домашку и помочь маме с ужином.

Прошлой зимой, когда они с братом похоронили в Новошахтинске сгоревшего от рака отца, маму удалось уговорить переехать в город. Леха тогда умудрился удачно продать родительский дом, слить хату на Семашко, в которой они с Сашей жили, и намутить частный дом на улице Катаева, прямо за 50-й школой. Условия, на которых Шамановы туда въехали, не озвучивались – на прямые вопросы брат то отшучивался, то давал понять, что всё порешал с серьезными людьми.

И то, и другое получалось у него всё менее убедительно.

Ох, брат…

Дом был очень старым, кривым и, кажется, предназначавшимся под снос. Полы скрипели, даже при легком дожде во всех комнатах капало с потолка и пахло плесенью, проводка искрила. Зато под окнами было место для небольшого садика, где мама сразу посадила помидоры, редиску и маленькие желтые цветочки, названия которых Шаман никак не мог запомнить: что-то длинное, витиеватое и похожее на медицинский диагноз.

Два соседних участка пустовали: дом на левом, кажется, недавно сгорел, а правый казался заброшенным – заросшая по крышу высокой травой покосившаяся хата, полулежачий забор и кислый запах канализации. В квартале отсюда шумела улица Текучёва, в двух – никогда не спавший рынок у ЦГБ, вокруг жил, дышал и безобразничал миллионный город, но на задах «полтинника» было тихо и вяло, как в вымершем селе.

Иногда Саше казалось, что на всей улице Катаева остались только они, Шамановы.

А может, и во всём городе.

Или в мире.

…Берта почуяла его еще на подходе: радостно загавкала, заметалась за забором.

– Ну что ты, девица? – Саша тискал собачьи щёки, глядя заходящейся от счастья овчарке в глаза. – Справлялась тут? Хорошая, хорошая…

– Блять, Берта, заткнись, – донесся из дома голос брата. – И без тебя башка отваливается.

Мамы, значит, дома нет – Шаман-старший при ней никогда не выражался.

– Малой, ты? Подскочи на два слова.

Младший Шаманов выпустил Берту и закатил глаза – не смог удержаться. Он уже неплохо представлял, каким и на какую тему монологом обернутся эти «два слова». Попробовал отбрехаться:

– Лех, я не могу сейчас, давай попозже. Ты собаку кормил?

Оставил измазанные смычкинской дрянью ботинки на крыльце, скрипнул входной дверью, просочился в дом. Скривился при виде валявшихся посреди комнаты чумазых Лехиных говнодавов.

– Бля, забыл, – предсказуемо отозвался брат из глубины дома. – Насыпь там ей, ща я подойду.

– Яс-с-сно, – змеей прошипел Саша под нос и полез в шкафчик за собачьим кормом.

– Че ты телишься, блять, там? – снова рыкнул Леха, уже забывший о своем намерении «подойти». – Сука, здоровый дебил уже, а толку, как от младенца.

Шаманов-младший вынес собаке миску на крыльцо, скрипнул зубами и пошел на голос.

Леха лежал в своей комнате в кровати прямо в уличной одежде. В руке – сигарета, на табуретке рядом – натюрморт, сразу напомнивший Саше синяков со «Смычки»: недоеденная банка кильки в томате, набитая бычками; смятая пачка «L&M»; почему-то один нечистый носок; исчерканная каракулями страница, наверняка без спросу выдранная из его, Сашиной, школьной тетради; и центр композиции – пол-литровая жестяная банка пива «Tuborg». Еще с полдюжины банок, смятых и перекрученных, валялись по всей комнате.

Саша остановился на пороге и вопросительно посмотрел на брата.

За последние полгода Леха Шаманов сильно изменился.

Нанесенные Хасимом и его подельниками раны долго не заживали, гноились; Леха ходил на мучительные промывания и перевязки – ЦГБ, благо, была рядом. Всё остальное время старший Шаманов лежал, жалел себя и изводил мать с младшим братом. От малоподвижного образа жизни он заплыл и расплылся, причем не равномерно, а по-уродски: морда, жопа и мамон стали огромными, а руки-ноги, наоборот, истончились.

Поначалу, сразу после воссоединения остатков семьи Шамановых, Леха пытался вернуть свой статус перспективного молодого бандоса. Вечно кому-то названивал, пытался напрячь брата сходить в пару мест передать от него весточку, даже несколько раз выбирался, как он это называл, «на движняк». Никаких результатов все эти телодвижения не принесли: после случившегося с Фармацевтом бандитский Ростов притих. Многие мелкие и средние криминалы разъехались или залегли на дно, пока не установятся новые понятные расклады; крупных бандосов регулярно тягали на допросы – причем не к местным следакам, с которыми немало было выпито и которым еще больше было занесено, а к лютым столичным волкам, в массе понаехавшим в Ростов на фоне событий.

Помаявшись до весны, Леха Шаманов влез в новую тему.

– Че, Леш? – нетерпеливо спросил Саша, уже не первый день тяготившийся обществом брата.

– Санечек, там нарисовалась, короче, мутка, – вдруг зачастил брат, пряча глаза. – Резко приподнимемся, из сраки этой выедем, я тебе хату отдельную возьму. Двуху на Ворошиловском, а?.. Там надо только еще докинуть немного, чтобы в доляну войти. Ты можешь, не в падлу, по своим пацанам поспрашивать? Надо косарей тридцать-сорок еще, я по своим пробил уже – все на голяках…

Никаких «своих», как отлично знал Саша, у него к этому моменту не осталось.

– А куда то бабло делось, что я в сумке таскал? – неожиданно для себя перебил Саша. – И за что дом в Новошахтинске продали – и квартиру твою старую? Эта халупа же по-любому бесплатно тебе отломилась.

Еще полгода назад Леха подорвался бы с кровати, как подброшенный пружиной, и влепил бы брату леща. Сегодня он – завозился и запыхтел, стараясь не встречаться с Сашей взглядом.

– Да че ты доебался! Я, ну, туда-сюда в разные темы позаносил. Оно ж бабло пока прокрутится, с этим делом не быстро сейчас. Да ты, брательник, голову не забивай себе, скоро в шоколаде будем, у меня всё под контролем. Недели две-три край, а там заебется всё.

Саша молча развернулся и вышел из комнаты. Он давно уже догадался, что деньги брат просрал (но не подозревал еще, какими последствиями это скоро обернется для их маленькой семьи).

Вслед неслось:

– Так ты пробей по своим про бабло, тридцать-сорок косых, в идеале – полтос…

Младший Шаманов вышел во двор; после прокуренной и воняющей пивной кислятиной комнаты брата казалось, что свежим вечерним воздухом можно было наесться и утолить жажду.

Поднял лицо к фиолетовому небу.

Зажмурился с такой силой, что под веками заплясали искорки. Выдохнул, открыл глаза.

Берта нареза́ла вокруг него круги, пытаясь поймать взгляд.

– Сейчас пойдем, Берт, – сказал он собаке. – Две минуты потерпи еще.

Обошел дом, огляделся по сторонам – брат, конечно, не выходил. Копнул у стены, рядом с колонкой. Сразу извозился в весенней грязи, но почему-то этому даже обрадовался: от потревоженной земли пахну́ло теплом, жизнью, предчувствием долгого южного лета.

Достал из ямки кулек, развязал, вынул старый желтый пенал, с которым пошел в первый класс еще там, в Новошахтинске, в позапрошлой жизни. Мимолетно подумал, что еще недавно пенал казался самой незаменимой вещью в мире – едва ли не наравне с боксерскими перчатками. Жаль, не вспомнить последний день, когда он брал его с собой в школу, – это ведь никогда больше в его жизни не повторится.

Положил в пенал заработанные на «Смычке» деньги; тонкая пачечка пополнялась медленно, но регулярно.

Снова огляделся.

Замотал обратно кулек, положил в ямку, разровнял землю и потоптался вокруг, чтобы следы не выдали место нычки.

Помыл руки под колонкой и повел Берту гулять.