Витя шел домой, дергал себя за отросший вихор и нарочно загребал новыми кроссовками всю дворовую грязь.

Он сам не мог объяснить себе, зачем пачкает обувь. Белизна «адиков» резала глаза, казалась чужой и неправильной. Такая же история была с новой курткой: бирюзового цвета пуховик «Starter» с символикой баскетбольной команды «Charlotte Hornets» был вызывающе ярким. Витя обтирал им стены и стоял поближе к проезжей части, когда мимо неслись по лужам машины. Не успокаивался, пока пуховик не оказывался засран до ровно-серого цвета.

Новые друзья поначалу выговаривали ему за бомжацкий вид и общую неопрятность, но быстро сообразили, что так делать не надо: Витя моментально, по поводу и особенно без повода, сатанел. Рыпался драться, несмотря на состав, количество и массу оппонентов. Мог вцепиться в лицо, как бикса; мог кинуть кирпичом; мог, казалось, вгрызться зубами в глотку. Такое поведение, как ни странно, среди районных жиганов только приветствовалось: Крюгера по-своему зауважали. Вслух Вите говорили, что он «знает, как себя поставить»; за спиной говорили совсем другое.

При грамотном подходе перекрытые беспредельщики могли быть в бригаде очень полезны. Даже если бригада состояла из людей, про которых покойный Фармацевт снисходительно говорил «два пидора, три гада».

Семиэтажка, в которой Крюгер теперь жил с отцом, была ведомственной. В лифтах не воняло ссаньем, на двери подъезда был кодовый замок (который Витя пару раз чисто из принципа ломал, но уже на следующее утро находил снова работающим), а в квартирах были высокие потолки и большие окна – выходившие, правда, всё равно на огромный и уродливый рынок «Шайба».

Отца дома, разумеется, не было.

Витя раскидал говнодавы по прихожей и двинул на кухню – светлое пространство раза в два больше их старой кухни в старой квартире в старом районе, где… Крюгер хрястнул кулаком в стену – и тут же, совсем по-детски, ойкнул и затряс ушибленной рукой. Квартира улучшенной планировки в ведомственном доме не собиралась безропотно терпеть его ярость.

К холодильнику квадратным кусочком синей изоленты была прикреплена записка. Ровные строчки на нелинованной бумаге, мелкий уверенный почерк отца: «Виктор! Свари сосиски. Вчерашнее пюре – в холодильнике, разогрей».

Крюгер сорвал бумажку, разодрал ее в мелкие клочья и выкинул в мусорку, стараясь не попасть в ведро. Снова дернул себя за патлы, сморщился – от этих манипуляций у него постоянно ныла голова. Распахнул холодильник, выдрал из пачки сосиску, стал есть ее прямо так – склизкой и холодной. Прошипел:

– Пюре, блять.

Доел, вытер руки о штаны. Пошел в гостиную. Это была именно что гостиная – с большим югославским диваном, просторными книжными полками и даже ковром на полу (а не на стене, как у Пуха в хате). Рухнул на диван, выудил из-под себя запаянный в целлофановый пакетик пульт дистанционного управления, включил моноблок «Funai». Кассета там осталась еще со вчера: купленная в конуре у Краеведческого музея дорогущая трехчасовая «Sony» с «Коброй» и «Рокки III» (на коробке была рукописная наклейка с непонятными, но гордыми словами «Первая копия, вторая смена»). Отец телевизору уделял пару часов в день по выходным, всё остальное время моноблок был в полном распоряжении Крюгера.

«Кобра», которую Витя, разумеется, знал наизусть и мог смотреть с любого места, сегодня не смотрелась.

«Думаю, сейчас самое время настало кончить тебя», – прогнусавил Сталлоне с экрана голосом переводчика.

Загрохотали выстрелы.

Витя сходил за еще одной холодной сосиской, съел ее и вытер руки о диванную обивку. Перемотал кассету до начала «Рокки III», но и его смотреть не смог.

Не в первый уже раз подумал, как хорошо было бы нырнуть с головой в розовую вату – и так и остаться там насовсем.

Не в первый уже раз крикнул в пустоту:

– Сука, я знаю, что ты здесь! Покажись, не будь ссыклом!

Не в первый уже раз пустота равнодушно промолчала.

Витя злобно дернул себя за волосы воняющей сосиской рукой, взвыл от боли и вскочил.

Бросился в ванную – она в новой квартире была отдельной от туалета. Витю это обстоятельство бесило – и он часто ссал в раковину; нипочему, просто назло.

Он не мог даже себе ответить на вопрос, назло кому.

В этот раз раковина потребовалась Крюгеру для другого.

Он распахнул шкафчик, вынул отцовскую электробритву «Grundig». Трогать бритву ему мягко, но недвусмысленно запрещалось: вещь была ладно еще что дорогая; достать вторую такую в случае чего было бы невозможно – эту привезли из Москвы по огромному блату. Чинить сломавшийся «Grundig» в Ростове тоже было нереально: как туманно выражался по этому поводу отец, «компетенций не было».

Крюгер воткнул бритву в розетку, зажужжал лезвиями и залип, глядя на себя в зеркало полными ненависти глазами.

Бросил бритву в раковину, не выключая.

Ринулся в свою комнату, открыл ящик стола, вышвырнул оттуда на пол залежи полусточенных ластиков, обломков линеек, старых циркулей.

Вынул ножницы – короткие, тупые, с дурацкими желтыми ручками.

Вернулся в ванную, схватил себя за вихор, стал терзать его ножницами у основания, шипя ругательства. Потом следующий. И следующий.

Когда раковина и пол ванной оказались завалены клочьями волос, Крюгер отшвырнул ножницы и взялся за беспомощно елозившую всё это время по фаянсу бритву.

Решительно провел бритвой ото лба назад, прямо посередине, чтобы не оставить себе шанса передумать.

Молча и злобно брил голову – не слышал ни шурудения ключа в замке входной двери, ни вопросов отца.

Поднял глаза в зеркало, встретился с папиным взглядом.

Витя Сухомлин не увидел ярости, которую ждал и провоцировал, – только усталость, обеспокоенность и тень жалости. Взбесился еще сильнее – понял уже, что избавление от прически ничему не поможет.

Сергей Валентинович Сухомлин увидел в зеркале незнакомого человека. Не ребенка, не подростка, а именно что бритоголового, с воспаленными глазами и раздраженной кожей синевато-белой головы незнакомца, в котором мало что напоминало его сына.