Новенький в ужасе проснулся, когда дело уже шло к вечеру – часов ни у него, ни в спальне не было, но по пробивавшемуся в о́кна свету было понятно, что проспал он часов восемь, не меньше.

Степа вскочил, огляделся.

В спальне было человек пять: кто-то болтал, кто-то дремал, кто-то молча сидел в кровати.

Птичка!..

Новенький замычал, подскочил к ближнему интернатскому, схватил его за рукав, потянул из кровати.

– Петренко, не заебуй, – пробубнил тот, выдираясь и непонимающе хлопая глазами. – Чего тебе надо?

Степа дернул его в сторону коридора, мотнул головой, – выйди, мол.

– Охуел, что ли?! – возмутился тот. – Не пойду я никуда. Сам уебывай отсюда.

Новенький зарычал, как животное. Со всей силы пнул одну кровать так, что она со скрежетом поехала по полу. Ухватил вторую, затряс. Сидевший на ней кучерявый пацан со сломанным когда-то давно в капусту левым ухом подкинулся, захлопал глазами.

– Пацаны, надо охрану позвать, – сказал кто-то. – Петренко ебнулся, по ходу.

– Я с тобой пойду, – сказал сориентировавшийся в ситуации кучерявый. – Не кайф с ним рядом оставаться, покусает еще…

Степа издавал утробные звуки, дергал кровати, выл.

Интернатские потянулись на выход, поглядывая на него с откровенной опаской.

Едва дождавшись, когда останется в спальне один, Степа придвинул к входной двери одну тяжелую кровать, припер ее другой. Отпихнул свою, насколько позволяла ближняя стена. Не обращал внимания на разодранный линолеум, клочьями торчавший теперь в центре спальни, на прыскавших по полу тараканов и мелких мерзотных паучков, на взрослые, властные шаги в коридоре.

Уставился на невозможную дверь, невозможно ведущую в пол.

Птичку было теперь достать просто – два шага, и вот она, лежит с расправленными крылышками. Целая и невредимая.

– Петренко, открывай немедленно, – донесся из коридора голос Нины Артемовны. – Это что за номера?! Ты в милицию сейчас поедешь, гаденыш!

Кто-то навалился на входную дверь. Заскрежетали сдвинутые кровати. Зазвучали глухие мужские голоса: заскучавшие от безделья охранники подорвались выковыривать окопавшегося в спальне ебанутого.

У него оставалось секунд пять, максимум – десять.

Степа опустился на колени.

Протянул руку за птичкой.

Замер.

Посмотрел на табличку «Не входить!».

Взялся за невозможную дверную ручку.

– Еб твою мать, что он наворотил тут, – в спальню уже вломились детины со двора, путались в неожиданных препятствиях, звенели кроватными пружинами.

– Вон он, вон он, держите его! – верещала Нина Артемовна, как будто кроме Степы в комнате был кто-то еще.

Новенький неловко привстал, приоткрыл невозможную дверь, заглянул внутрь.

Замер.

Сипло, едва слышно сказал:

– Мама…