Натан Борисович театрально подвывал, сидя на кухне в позе роденовского «Мыслителя» и прижимая ко лбу обмотанный полотенцем куриный окорочок, – три-четыре «ножки Буша» всегда хранились у Худородовых в морозилке впрок, на праздники.

– Аркадий, что ты там топчешься, – прикрикнула мама. – Принеси медицинский спирт, он в третьем справа ящике комода. Найди чистое полотенце. Шевелись!

Для верности Софья Николаевна хлопнула в ладоши.

Пух, уже трижды проклявший идиотские котлеты и свою излишнюю сентиментальность, собирался выскочить в подъезд (к теплому свету), пока родители заняты, – но некстати попался маме на глаза.

Остановился на полушаге, вздохнул, развернулся и двинулся по направлению к комоду.

– Он назвал меня пархатым! – провыл отец из-под окорочка. – Ты можешь себе это представить, Софа?! Меня, ученого и политического деятеля!

Мама громко ахнула.

Аркаша уже помимо своей воли узнал, что произошло: руководство Новой Революционной Партии остановилось подкрепиться перед демонстрацией в пивняке на Богатяновской, начало в очередной раз переписывать партийный манифест, не сошлось в ряде формулировок – и передралось. (Точнее, бывший соратник схватил Натана Борисовича за редкую бороду – и стукнул лбом о стол.)

Эту историю отец пересказывал маме снова и снова – каждый раз с новыми мельчайшими деталями.

Пух специально подольше рылся в ящике комода, нарочно выковырнул не самое свежее полотенце и поплелся обратно на кухню.

– Натан, ты уверен, что звонить в «скорую» нет необходимости? – хлопотала мама. – Аркаша может сбегать к соседям, сказать, что ситуация критическая. Или к автомату на Текучёва. Тут две минуты, туда и обратно.

Пух навострил уши: кажется, его вот-вот официально отправят из дома прочь! В «скорую помощь» он, конечно, обязательно позвонит, – но сначала одним глазком заглянет за невозможную дверь.

– Я не доставлю этим тварям такого удовольствия! – проревел Натан Борисович.

«Блять», – в очередной раз подумал Пух. Все-таки спросил на всякий случай:

– Мам, пап, может, надо сбегать в травмпункт на ЦГБ, бинтов попросить? Или, не знаю, перекись водорода?

Натан Борисович молча отмахнулся. Софья Николаевна строго сказала:

– Не вздумай никуда отлучаться! Сейчас ты должен быть с семьей! Иди посиди в гостиной, но не укладывайся – твоя помощь еще может понадобиться.

Отец злобно фыркнул: с Аркашей он, кажется, до сих пор не разговаривал, и старался не замечать его присутствия.

Пух мог бы, конечно, просто молча уйти по своим делам, – но тогда он не был бы Пухом.

Кроме того, Аркаша откуда-то знал, что теплый свет от него никуда не денется. (И он от теплого света – тоже.)

Он вернулся в гостиную. Потоптался на месте. При одной мысли о чтении его перекорежило (если бы кто-то сказал Пуху еще полгода назад, что приключения галактического мошенника Джеймса Боливара Ди Гриза ему когда-нибудь наскучат, он бы покрутил пальцем у виска).

Аркаша выудил из нычки между томами поредевшей «Библиотеки всемирной литературы» общую тетрадь.

Опустился в кресло.

Пошелестел разворотами, наугад прочитал несколько предложений. Скривился: от собственного отличнического, с завитушками, почерка. От мелких детских проблемок, еще пару недель назад казавшихся ему достойными внимания потомков. От собственной придумки про этих потомков, которые, во-первых, неизвестно когда будут, и будут ли вообще; а во-вторых, которым в любом случае на него будет точно так же наплевать, как Аркаше – на отцовскую революционную деятельность.

Пух вдруг понял, что хочет поставить точку – в дневнике, в последних нескольких месяцах, в своем только что закончившемся детстве.

Выковырнул прицепленную к тетради ручку, открыл чистый разворот, быстро (и без завитушек) написал в левом верхнем углу сегодняшнюю дату.

…И провалился в розовую вату.