Крюгер не знал, который точно час, но было уже совсем темно; ларек был закрыт и забран хлипкими решетками, ворота рынка Шайба – заперты, вокруг никого нет – только ветер гонял смерчики из оберток от мороженого, порванных кульков и прочего говна.

Подвальные – галдели, духарились: поняли, что никаких немедленных препятствий не ожидается; ощутили силу стаи, близость готовой вот-вот начаться реальной бандитской карьеры: пиздеж закончен, начинаются делюги, а с ними придут бабло, уважение, телки и пря́ги.

Витя с удивлением и некоторым отвращением ощутил, что возбуждение подвальных – заразительно. Он расправил плечи, громко хрустнул шеей (подсмотрел этот момент в каком-то фильме с Ван Даммом и взял на заметку) и негромко хлопнул в ладоши, стараясь не выронить из рукава нож.

Подвальные заткнулись и уставились на него пятью парами глаз.

«Так, блять», – подумал Витя.

Зашипел:

– Дыня где?! Сука, я ж сказал: кто сольется, того сам лично по пизде запущу!

Из темноты кто-то вякнул:

– Витяй, так он это, гха-гха, срать захотел. Базарит, на нервяках у него на посто́й днище выбивает. Вон там, за кустами дрищет, минут пять как отошел. Пошли покажу!

Крюгер скривился, начал было что-то говорить, осекся.

Растолкал пацанов плечами, подошел к ларьку с вывеской «Коммерческий магазин». Обошел его: прямоугольное помещение, узкая витрина с закрытыми ставнями, две глухие стены, забранная решеткой дверь на задах. По идее, решетку должен был запирать навесной замок – для него имелись петли. Но замка не было: по ходу дела, обитатели ларька срулили ненадолго.

(Или вообще не думали, что кому-то придет в голову вламываться в их сраный сарай, подумал Витя.)

Дернул Кочана:

– Слышишь, открой иди. Я прикрою.

Прозвучало это дебильно, но бритоголовый пацан повиновался. Огляделся по сторонам, по-детски закусил нижнюю губу и дернул на себя сначала решетку, а потом и дверь.

Отскочил назад, в темные внутренности ларька заходить зассал.

– Щенки, блять, еба́ные, – рявкнул Крюгер.

Решительно шагнул в темный проем.

Сначала почувствовал запах человеческого присутствия: пот, сигаретная и пивная кислятина, душновато-сладкий одеколон.

Потом понял, что произошел пиздец.

И только потом в ларьке зажегся свет.

А еще потом Вите прилетел прямой в бороду.

Он отлетел назад, врезался в Кочана, ебнулся вместе с ним на пол.

Кухонный нож вывалился из рукава, ушуршал куда-то в сторону.

Крюгер поднял глаза.

Въебавший ему незнакомый тип в олимпийке «Adidas» лыбился и потирал кулак.

– Сука, криво пошло.

– А ты еще раз ебни, попрямее, – посоветовал второй пацан, постарше, в футболке с Чаком Норрисом.

Первый пожал плечами, нагнулся и докинул даже не пытавшемуся подняться Крюгеру в челюсть.

В этот раз прилетело уже серьезно: в глазах вспыхнуло, сознание помутилось, хрустнул сломанный зуб. Боли Витя почему-то не чувствовал, – всё это словно происходило с кем-то другим.

Второй обитатель ларька выглянул на улицу и громко спросил:

– Але, Акула, этот, что ли, твой охуевший? Ты сам разобраться не мог, еб твою? Я с тебя отдельно спрошу, что пацанов по хуйне подтягиваешь.

В тесное помещение вдвинулся довольный Акула, успокаивающе забормотал, полез здоровкаться.

От него неприязненно отстранились: видно было, что не по мастям с малолеткой в дёсны жахаться.

– Стукач еба́ный, – услышал себя Крюгер.

Акула посмотрел на него театрально округленными глазами и пнул ногой по ребрам.

Тип с Чаком Норрисом неопределенно хмыкнул. Его товарищ, скучно глядя сквозь Крюгера, заговорил:

– Ты понял, мы тут держим палатку, дела делаем, движения двигаем, да? И тут какая-то пиздота заруливает, ты понял, на ножах, че-то жужжит на нас. Нас за людей вообще, по ходу, не держит, да? Это ж если каждая мразь на районе так о себе возомнит, то мы че делать будем?

Он продолжал этот монолог, ни к кому не обращаясь и явно не ожидая ни от кого ответов, но Акула энергично кивал и подвякивал в конце каждого предложения.

Снаружи донеслись звуки быстро удаляющихся шагов: у подвальных прошло оцепенение, кто-то дал по съебам.

Кочан, которого сбил с ног улетевший в нокдаун Витя, поднялся и стоял в дверях, боясь пошевельнуться.

Крюгер вдруг понял, что, во-первых, его сейчас покалечат и/или убьют. А во-вторых, что его эта перспектива не только не пугает, но даже радует: наконец-то закончится вся невыносимая муть последних месяцев, подвальные заседания, ненависть ко всем вокруг и самому себе, ебучая «яишенка»…

Он не смог удержаться, зашелся визгливым смехом; корчился от боли в ребрах, брызгал кровавой слюной из разбитого рта.

Тип в «адидасе» прервал на полуслове свою мудовую речь, отодвинулся на полшага (дальше не позволили коробки, ящики и другие ларечные внутренности) и спросил Акулу:

– Так он ебнутый, что ли?! Я с тебя с самого за такое спрошу, ты понял?! Ты че мне тут…

Акула что-то закудахтал, пацан с Чаком Норрисом перебил, – но тут в дверном проеме возник широкий силуэт.

Все заткнулись. Даже Витя захлебнулся, закашлялся и затих.

Силуэт сказал милицейским голосом, нараспев и с оттяжечкой:

– Всем стоя-а-ать. Оружие бро-о-осили, руки – где я вижу.

Оружия, кроме давно улетевшего куда-то в угол кухонного ножа, ни у кого не было, но Кочан резко, как фрицы в фильмах про войну, поднял руки вверх. Остальные настороженно замерли.

Мусор остановился на пороге, бросил взгляд на валявшегося на полу Витю, повернулся и сказал через плечо:

– Понятой, подойди. Будем оформлять задержание преступной группы.

За спиной мента нарисовался Дыня, старавшийся не смотреть никому в глаза. Вид у него был серьезный, сосредоточенный.

– Ах ты ж сучара, – прошипел Акула.

Витя снова зашелся в смеховой истерике.

Подвальные «криминалы», по ходу дела, умудрились за вечер вложить его дважды: и ларьковой крыше, и мусорам.