После нескольких неудачных попыток невозможная дверь все-таки заставила Новенького себя увидеть.

Она появлялась в столовой – на месте двери в подсобку.

Возникала в спальне – посреди комнаты, в нескольких сантиметрах от пола.

Маячила за окном второго этажа, закрывая солнечный свет.

Степа спрятался глубоко в бездне собственного сознания. Почти перестал взаимодействовать с реальностью. Ел как робот. Лежал с закрытыми глазами, когда полагалось спать. Не ходил больше во фрезеровочный цех. Не реагировал, когда к нему обращались. Перестал складывать звуки, издаваемые другими людьми, в слова.

(А если бы не перестал, то узнал бы, что мастер Нина Артемовна при виде Немтырька раздраженно цокает и говорит: «Этого давно пора сдать в учреждение для умственно отсталых! Вы только посмотрите на него! Он же невменяемый, только пугает нормальных ребят! Натуральный психбольной!».)

Общался Новенький только с деревянной птичкой. Здесь у него были ритуалы: он никогда не вынимал ее из нагрудного кармана, если вокруг были другие люди. Оставшись один, прикладывал птичку ко лбу, закрывал глаза, посылал ей свои мысли. Иногда она безмолвно отвечала. Чаще – молчала. Но Новенький знал: она просто не в настроении. Или, может быть, спит. Потом ответит, когда сможет.

Невозможная дверь умела добиваться своего.

Перед сном Степа всегда вынимал птичку, аккуратно сжимал ее в кулаке и засовывал руку с игрушкой под подушку, – так и спал (когда спалось). Чаще просто часами напролет лежал в темноте, чувствуя ладонью деревянное тепло.

Одной ночью, измученный недосыпом, Степа провалился в сон, едва успев прикоснуться щекой к подушке.

Дернулся во сне, как будто собирался убежать.

Ладонь разжалась. Птичка выпала, расправила крылья на простыне.

Новенький снова дернулся, проваливаясь еще глубже в забытье. Мотнул запястьем, скинул фигурку на пол.

Проснулся от толчка, в ужасе, с колотящимся сердцем. Замычал в панике, соскочил, слепо заводил руками в потемках: где она?.. А вдруг сломалась?.. А вдруг обиделась – и никогда больше ему не ответит?!

Ползал на четвереньках, мычал, не обращая внимания на возмущенные возгласы с соседних кроватей.

Вдруг стало светлее, – Новенький не понял, как и почему, но сразу увидел птичку у дальней ножки кровати. Замычал с облегчением, потянулся к ней.

Замер.

В полу под его кроватью появилась невозможная дверь, из-под которой пробивался свет.

Степа отдернул руку: чтобы взять птичку, нужно было прикоснуться к двери ладонью, иначе было не достать.

Одна мысль об этом почему-то пробила Новенького морозом.

Он отполз в сторону, с колотящимся сердцем прислонился спиной к соседней кровати.

Машинально провел рукой по пустому нагрудному карману.

Крепко закрыл глаза, стиснул зубы, помотал головой: наверное, это просто сон!

Звонко шлепнул себя по щеке.

Сильно, с прокрутом, ущипнул правой рукой левую, сдавленно мяукнул от боли.

– В натуре, Петренко, пора тебя в дурку сдавать, – мутно сказал кто-то из интернатских. – Харэ хуевничать, спать охота.

Степа снова заглянул под свою кровать.

Птичка была на месте, в дальнем углу. Целая, и, насколько ему было видно, невредимая.

Невозможная дверь с пробивавшимся из-под нее теплым светом тоже никуда не делась.