– Слышишь, малой! Э!

Шаман не сразу понял, что обращаются к нему. Он сидел во дворе, ел тощий бутерброд с вареной колбасой и смотрел в одну точку.

Думал, что до конца отпущенного ишаками срока осталось три дня.

Леха торчал в своей запертой комнате, шелестел там бумагами, что-то бубнил. На вопросы не отвечал, почти не выходил; даже тарелки с едой мать начала ставить ему под дверь. Пару раз сосиски (а рацион Шамановых в последнее время состоял почти исключительно из них) сожрала Берта, но даже на это брат не отреагировал: открыл дверь, непонимающе посмотрел на перевернутую собакой тарелку, снова скрылся в норе, щелкнул замком.

Саша почти не спал, поэтому знал, что старший Шаман иногда выскакивает из дома в странное время: за полночь, ранним утром, в совсем ебучие предрассветные часы. В окна светили фары чьих-то машин, доносились неразличимые жужжания их пассажиров – и неожиданно писклявый голос брата. Подслушать или просто выйти во двор и спросить, что происходит, Саше в голову не приходило: он чувствовал, как перед ним вырастает огромная волна пиздеца. От которой не убежать, которую не пронырнуть насквозь, которую невозможно остановить.

Можно только ждать, когда она перекрутит тебя в своих внутренностях – и пронесется дальше, снося всё на пути.

– Але, малой! Ты глухой, еб твою?

Саша пришел в себя, с отвращением посмотрел на остатки бутерброда: колбаса была противная, как будто картонная. Выпустил его из рук (Берта подберет, подъест), поднял глаза.

За калиткой маячил незнакомый мужичок в джинсовой куртке и кепке-аэродроме, размахивал какой-то бумажкой, сокращался. Шаман собирался было сказать, что брат не дома, – но вспомнил прошлых визитеров и передумал. Спросил неуверенно:

– Чего тебе… вам?

– Та я по собаке ж, – сказал гость. – По объявлению.

Саша непонимающе хлопнул глазами.

– Говорю, объява ж по овчарке! Катаева, двадцать четыре? Але, малой! Соберись! Со-ба-ка! По объ-яв-ле-ни-ю!

Джинсовый мужичок сопровождал каждый слог щелчком пальцев.

Этот сухой костяной звук Шамана конкретно выбесил.

Он вскочил, перевернул табуретку, одним прыжком преодолел разделяющее их расстояние, рванул на себя калитку. Щеколда вылетела из рассохшегося дерева.

– Ты чего буровишь?! Сюда дай!

Саша вырвал бумажку из руки попятившегося гостя. Прочитал написанные знакомым почерком слова: «Продается овчарка, породистая, торг уместен». Адрес их дома. «Просмотр в любое время».

Прошипел «с-с-сука», поднял глаза: джинсовый всё правильно понял – и уже кособоко уебывал по Катаева в сторону ЦГБ.

Саша рванул в дом, дернул дверь Лехиной комнаты, заорал:

– Открывай, блять!

Не дождавшись ответа, со всей дури ебнул по двери ногой. Еще раз и еще, не обращая внимания на боль. Залаяла Берта, прибежала на шум. Мать зазвенела в дальней комнате своими склянками, но ничего не сказала, не вышла.

– Я сейчас дверь вынесу к хуям! – орал Шаман. – Сука! Открывай!

Дверь открывалась наружу, о чем он отлично знал.

Леха заскрипел кроватными пружинами, зашаркал, завозился с замком.

Открыл, непонимающе посмотрел на беснующегося брата.

Увидел объявление, молча поднял на Сашу опухшие, красные глаза.

– Это что за хуйня? – проревел младший Шаманов.

Скомкал бумажку, швырнул ее Лехе в лицо. Тот даже не попытался увернуться, вообще никак не отреагировал, – так и стоял, как манекен.

Бешенство из Саши ушло так же быстро, как нахлынуло несколько минут назад.

Он опустился на колени, схватил ничего не понимающую собаку, прижал к себе. Спрятал лицо в ее жесткой холке.

Мелко затрясся.

Так ничего и не сказав, Леха захлопнул дверь своей комнаты.