Крюгер кое-как домыкался дотемна. Мозолить глаза оставшимся во дворе мусорам и бандитам не хотелось, еще меньше хотелось снова встретить Олю, еще меньше – возвращаться в мерзотный подвал, еще меньше – идти домой, есть мамину «яишенку».

Он двинул вверх по Добровольского, куда глаза глядят; допиздовал до самого частного сектора на Темернике. Заблудился в тесных узких улочках, вернулся к себе на район. Мотал круги по Планетной и Орбитальной, как спутник. Сбил ноги, перемазался в собачьем говне, спалил едва отросшую лысину на солнце, устал, но почему-то не проголодался: внутренности словно накручивались в животе на пыточное колесо (где-то Крюгер видел такую старинную гравюру).

Когда начало темнеть, сел на лавку в чьем-то дворе, обхватил голову руками, уставился в землю.

Витя ощущал, что сейчас – самый последний момент, когда еще можно остановиться.

И слишком хорошо себя знал, чтобы понимать: он не остановится.

Злобно плюнул под ноги, не обратив внимания на неодобрительное цоканье прохожей бабки.

Вскочил, рванул в сторону своего двора. Опасно перебежал широкий проспект Космонавтов – под гудки, матюки и визг тормозов.

На подходе к дому замедлил шаг, заоглядывался: он не знал, что будет делать, если снова встретит Олю. Кинется извиняться?.. За что?! Он же ничего ей не сделал! Пообещает защиту?.. Ага, его бы самого кто защитил! Объяснит, что он не такой, как подвальные жители?.. А он, по ходу дела, именно что такой.

Если не хуже.

По привычке кинул взгляд на окна их квартиры: до недавнего времени отец подолгу пропадал на работе, и по вечерам Крюгер был предоставлен самому себе. Но нет, все три выходивших во двор окна́ – светились, в гостиной бликовал телевизор, кухонные рамы были распахнуты, ветер лениво шевелил белые занавески.

«Яишенка», блять.

Витя стиснул зубы с такой силой, что под правой щекой что-то хрустнуло и резко заболело: наверное, раздавил пломбу.

По дороге к подвалу думал: сто пудов, сейчас ничего не получится. Потенциальные соучастники либо зассут и останутся по домам, либо передумают ввязываться в откровенно стремную делюгу, либо вспомнят сегодняшнее унижение и просто насыпят ему пиздюлей.

Двор почти опустел: мусора разъехались все до единого, у подъезда сидела только пара-тройка бандосов, и то не первого разбора – щуплых, ушастых, со своими бритыми бо́шками и одинаковыми трениками похожих на солдат-срочников. В сторону Крюгера они даже не посмотрели.

Вопреки опасениям (и одновременно надеждам) Вити, в переполненном подвале царила атмосфера нервной решительности.

– Всё, Витяй, выдвигаемся? – подорвался при его виде Акула. – Кочан тесак принес, Дыня там расчухал всё! Ты рули, что дальше!

Неожиданно для всех, включая себя самого, Крюгер хмыкнул: вспомнил, как математичка Ася Дмитриевна в старой школе на каждом уроке, как робот, повторяла одну и ту же присказку. «А если бы он тебе сказал с крыши спрыгнуть, ты бы тоже спрыгнул?»

Эти – по-любому спрыгнули бы.

Сережа-Кочан благоговейно положил на стол очевидно упертый из дома кухонный нож: длинный, с треснувшей пластиковой ручкой, нечистый и тупой.

– Дебил, блять, – Витя снова перестал себя узнавать, с облегчением влез в шкуру этого нового, ненастоящего Вити. – Мамка твоя колбасу сегодня ложкой, что ли, резать будет?

Подвальные загоготали: складно, хором, как еще сегодня утром над приколюхами Акулы.

Крюгеру вдруг стало еще в сто раз тошне́е, чем было до этого.

– Всё, заебали. Пошли.

– Так рано еще, братан, – вякнул Дыня. – Одиннадцатый час! Там эти еще, ну, торгаши ходят. Спалимся, стопудняк.

– Ты че, менжану́л?! – вдруг взвился Акула. – Мразь ссыкливая!

– На себя посмотри!

Дыня по-детски спрятал глаза и заткнулся, дальнейший конфликт раскручивать не стал. Крюгеру это показалось странным: за последние несколько месяцев он хорошо изучил подвальные нравы – и знал, что даже шуточные предъявы без ответа оставлять было нельзя. Отгавкнуться, затрещать «ты чо, ты чо», отшутиться, кинуться ебашить без разбора (как еще недавно делал сам Витя), – что угодно, только не блеять и тупить.

Крюгеру хотелось, чтобы всё это (и вообще всё) поскорее закончилось.

Он молча грохнул кулаком по столу. Получилось гулко, хлестко, неожиданно. Все заткнулись и уставились на него выпученными, как у мультяшных персонажей, глазами.

Витя снова ощутил, что его вот-вот захлестнет истерический смех.

– Забили ду́ла, блять, – рявкнул он. – По двое выходите, я последний. Еба́ла попроще сделайте, двор палят. Через пятнадцать минут все на месте чтобы были. Нож я сам возьму. Вам, гондонам, ничего доверить нельзя.

Не успев дослушать, подвальные послушно разбились на пары и потянулись на выход, – шесть человек, не считая его самого.

Дыня, уходивший с Кочаном последним, бросил на Крюгера быстрый недобрый взгляд через плечо.

Витя, запихивавший мудацкий неудобный нож в рукав своей рубашки, этого не заметил.