Старший лейтенант Рак никак не мог выкинуть из головы того странного деда, что они с Оганесовым допрашивали на улице Журавлева.

Дел было дохера и больше: начальство лютовало, усиленный режим несения службы не снимали ни на день. Сверху приходили ориентировки то на маньяков, то на бригаду лютых московских киллеров, то на охуевших от безнаказанности подростков, режущих граждан средь бела дня.

Вот уже месяц как опознанные трупы невинных граждан оформлялись каждый день. Неопознанные трупы переполняли морги. Старики, дети, женщины, мужчины всех возрастов. Задушенные, зарезанные, забитые, переломанные.

Такого не было даже в девяностом, когда всей областью винтили Чикатило.

Старлей стоял в оцеплениях, ходил в патрулях, кружил по ебеням проверять телефонные наводки бдительных граждан (все до единой, разумеется, оказывались голимым порожняком).

Про выходные Рак давно уж забыл; иногда даже ночевал в дежурке, – проще было, чем туда-сюда мотаться. Жена бухтела, но не сильно. Прикидывала, во-первых, на что потратит премию и сверхурочные (на новый холодильник и, если хватит, на недельку в Анапе в сентябре, когда не так жарко). А во-вторых, жена им давно и нешуточно гордилась: Рак был ментом честным, справедливым и, насколько позволяла эта профессия, даже по-своему добрым. Это было его призвание: охранять порядок.

И, несмотря на всю рабочую канитель, постоянную усталость, июньское ростовское пе́кло; несмотря на желание поскорее и на подольше пересажать всю мразоту, терроризировавшую родной город; несмотря на отекшие ноги, сгоревшую шею и преющее пузо; несмотря на всё это, Рак постоянно думал про высокого гражданина, даже дома не снимавшего пальто. Про картофельные щупальца, ползущие по стене кухни. Про гнилостный запашок. Про странные подергивания руки, про стеклянный взгляд, про механический голос, про неподвижное лицо.

Все рациональные объяснения всего этого старший лейтенант Рак давно уже сам себе дал, принял к сведению и выкинул из головы обратно. Жалел, что не смог толком обсудить свои наблюдения с капитантом Оганесовым: тот уехал на майские в Вешенскую, еще на неделю застрял там по семейным делам, а потом, кажется, слег на больничку с язвенным обострением, – так, по крайней мере, судачили в дежурке.

(В действительности, на праздники капитан милиции Самвел Оганесов поехал не в Вешенскую к больной двоюродной тетке, а в Шахты ко вполне здоровой любовнице. Прямо там, на шахтинской автостанции, Оганесов открыл невозможную дверь, поджидавшую его в мужском туалете. То, что Оганесовым больше не было, за прошедший месяц убило любовницу, ее родителей, соседей и еще одиннадцать случайных человек.)

В тот двор на углу Журавлева и Социалистической Рак наведывался еще несколько раз: стучал в знакомую дверь флигеля, снова расспрашивал соседей, пытался заглянуть в наглухо зашторенные окна. Подумывал уже к хуям вынести дверь, – но чувствовал: нет там никого, спугнули тогда.

Да и соседи стали потихоньку качать права, спрашивать – на каком, мол, основании? Вам же сто раз сказали: Тельман Денисович – уважаемый человек, ученый! Уехал, скорее всего, в Москву или в Ленинград! Не видели, не слышали! Милицейский произвол!

Поэтому в редкие свободные часы Рак переодевался в гражданское, складывал табельный ПМ в поясную сумку и наматывал круги по Богатяновке и Солдатской Слободе, в большом прямоугольнике между набережной и Центральным рынком.

Прогулки эти Рак жене не объяснял (он и самому себе их толком не мог объяснить), поэтому поначалу та напрягалась: внимательно рассматривала воротники потных рубашек на предмет губной помады, нюхала мужа, как гончая, пытаясь почуять несанкционированную синьку или посторонние духи. Но рубашки пасли только по́том, следов бухла в дыхании Рака не ощущалось, а сам он был сосредоточенным и отстраненным – видно было, что о делах думает, а не о бабах.

Жена отстала.

Старлей был дядькой обаятельным, разговорчивым и юморным. Покупал семечки у бабок на рынке, болтал с водилами у речного вокзала, трещал с рыбаками за прущую в этом году шамайку. О себе говорил одно и то же, чтобы не путаться: приехал с женой из Кугульты (откуда она и правда была родом), к теще в гости. Дома со старой жабой (тещей, конечно же, гха-гха) сидеть невмоготу, вышел подышать воздухом и попить кваску из бочки. Добавлял: мол, хорошо у вас тут, люди – душевные, а на селе говорят, что одни бандиты да отморозки всякие!

Спрашивал: кума не видели моего? Адрес потерял, телефона у него нет, живет где-то тут точно… Дядь Юра, седой такой, высокий. Человек одинокий, пожилой, не без припизди: руки трясутся, по жаре в пальто может ходить. Должны были вон там, на углу, встретиться, деньги передать за проданный мотоцикл «Иж», да вот уж час жду, а его нет.

«Кума» никто не видел, но с Раком охотно болтали в целом за жизнь; наслушался он в итоге столько и такого, что при желании можно было открывать с десяток разных уголовных дел.

Но желания такого у старлея не было; пусть живут.

Его собеседники не были убийцами. Он это не чувствовал даже, а совершенно точно знал.

Одним воскресным утром Рак сидел на скамейке у гостиницы «Якорь» на набережной Дона, щурился на яркое солнце над Ворошиловским мостом и в очередной раз задвигал историю про Кугульту, тещу и ебанутого кума. Его собеседник, деятельного вида старичок с перегаром и начинающим светлеть фингалом, с готовностью кивал и поддакивал:

– Так ото ж с пониманием! Если деньги надо отдать, а он не пришел, – то надо ж помочь! Леонидыч тут всех знает, – старичок говорил о себе в третьем лице, как индеец Чингачгук из любимых старлеем в молодости фильмов, – всех найдет, кого надо! Видал такого, вот как ты говоришь, в пальто. В ото́й или позато́й день. Ты, уважаемый, Леонидычу деньги-то отдай, – а он всё сделает в самом наилучшем виде! И найдет кума твоего, и передаст всё до копья, как в сберкассе! Под роспись!

– Бать, совсем-то уж не охуевай, – беззлобно хмыкнул Рак. – Припомни сначала поточнее: где видел, когда? А там, может, и по кваску с тобой угостимся. Или даже по пивку.

Старлей умел деликатно мотивировать собеседников.

– А, так ото ж, в позато́й день, точно, вон там он стоял, с бабой какой-то. А я ж ото и смотрю, дядя – в женском пальто! Непорядок!

По характерной мимической суете Рак сразу понял, что дед на ходу гонит порожняк в надежде на бесплатную кружку разливного от доверчивого селюка. Отвернулся, дальше слушал вполуха, думал: блять, может, плюнуть уже на всю эту затею?..

Сообразил вдруг: Леонидыч заблекотал громче, в другой тональности.

Поднял глаза.

– Так ото ж вон он! – дед выпучил глаза, замахал руками. – Он, кум твой!

Рак вскочил с лавки, завертел головой: да, точно, тот самый тип в пальто быстрым шагом шел по набережной в сторону переулка Островского.

Старлей бросился следом; несмотря на общую основательность и лишний вес, рвануть на короткую дистанцию он умел. Профессия требовала.

– А на пиво-то?! На пиво! – горестно взвыл за спиной Леонидыч.

То, что больше не было Тельманом Денисовичем, оглянулось через плечо.

Так, не поворачивая головы, продолжая смотреть назад, в глаза догоняющему Раку, оно резко свернуло вправо, на Соляной Спуск, и скрылось из виду.

Несмотря на тридцатиградусную жару, старлея пробило холодком.

Не замедляясь, он рванул молнию сумки-пояса и потянул оттуда «Макаров».