Злость и кураж выветрились из Крюгера почти сразу после того, как закрылась дверь за последним подвальным обитателем.

– Это, блять, теперь что? – вслух спросил он сам себя – и зажмурился.

Домой идти был не вариант.

Мама с отцом полдня рыдали друг у друга в объятиях: как и не было подполковника Жигловатого, опиздюленного отца, развода, всей последовавшей за этим грязюки…

После этих обнимашек на кухне зашкворчали сковородки, запахло яичницей и жареной колбасой, загремела посуда, понеслись мудовые стенания и другие звуки, за которыми еще совсем недавно, несколько месяцев назад, неизменно следовали истерики и взаимные обвинения.

Судя по характерным позвякиваниям и бульканью, в ход пошел и «Absolut».

– Витюша, иди яишенку кушать, – крикнула мама из кухни.

Именно в этот момент Крюгер вскочил с дивана, рванулся в отцовскую комнату, выдрал из стола ящик с «Orient Gentleman» и выбежал из квартиры, возвращаться в которую больше не собирался.

Теперь надо было скоротать несколько оставшихся до темноты часов.

Он открыл глаза и повертел головой: в углу валялись нарды (половина фишек были проебаны и заменены темными и светлыми крышками от пивных бутылок), под стулом – полупустой пакет фисташек, на углу стола – замусоленная колода игральных карт-порна́шек. Витя встал, ебанул по нардам ногой, раздавил фисташки и с омерзением смахнул карты – их он тоже попинал, раскидывая по углам.

Еще тошнее ему стать, кажется, не могло, – но как-то все-таки стало.

Крюгер решил выйти во двор – проветриться, не дышать подземной гнилью и сса́нью.

Еще до подвала, на выходе из своего подъезда, он заметил, что ментовски'х и бандитских машин стало поменьше: у их обладателей, видимо, были и другие дела, кроме охраны жителей дома улучшенной планировки.

(Витя не знал, что город и его окрестности тонули в крови – и никто, ни милиция, ни криминалы, не понимали, что происходит.)

– Это, Витяй!.. То есть, Крюгер! Слышишь! Стой! Я всё!

Дыня бежал к нему через двор, размахивая руками.

О выданном долбоебу разведзадании Крюгер, разумеется, успел забыть.

– Я, короче, там всё посмотрел, пробил, – громким шепотом начал буровить подскочивший ближе Дыня. – Там в восемь рынок закрывается, охрана съебывает, никого не будет. В ларьке бабка сидит, кипиш не поднимет. Только там, ну, решетка, и дверь еще сзади с замком. Я только, понял че, беспокоюсь: а вдруг там армяне крышуют? Она нас вложит если, че делать-то будем? Может, как-то на потом перенесем, поузнае́м еще? А то хуй его знает, встрянем еще, хер потом от них отпиздимся…

Витю замутило от беляшовой вони: мясной сок тек у Дыни по подбородку, недожеванные куски вылетали изо рта при каждом слове, пальцы и ладони блестели от жира.

Бешенство мгновенно вернулось.

– Ты че, сука, не понял меня?! – взревел Крюгер, не обращая внимания на посторонних во дворе. – Я сказал сегодня – значит сегодня! Поумничай у меня еще тут, ссыкло ебучее!

Увидел из-за плеча скукожившегося Дыни какого-то случайного прохожего.

Осознал: Олин, видимо, папа (а может, старший брат, – короче, невысокий мужчина лет 35–40, похожий на нее сразу всеми чертами лица) смотрит на него с неприязнью.

Сама Оля, которую мужчина держал за руку, смотрела себе под ноги.

Ее губы дрожали.

В этот момент Витя понял, что означает дурацкое выражение «хочется сквозь землю провалиться».

Все-таки не смог не проводить взглядом Олю: сгорбленную, сломленную, оглушенную гибелью подруги.

Снова посмотрел на Дыню.

Еще полсекунды – и тот успел бы спрятать кривую лыбу, пригасить огоньки в глазах.

Крюгер дернулся его ударить – и попал бы, если бы Дыня с неожиданной ловкостью не отскочил. Двое его старших братьев, один из которых полгода назад ушел в армию, а второй примерно с тех же пор отдыхал на тюрьме, регулярно пиздили Дыню с самого малолетства. Когда он огрызался или пытался дать сдачи, били еще сильнее. За годы, проведенные таким образом, Дыня научился терпеть, уворачиваться и делать еще одну очень эффективную вещь, во многом благодаря которой побои в конце концов и прекратились.

Витя сжал кулаки и рыпнулся было снова, но один из оставшихся во дворе мусоров лениво прикрикнул:

– Э! Что за кипиш там? В обезьянник захотели? Тихо будьте.

– Да пусть малолетки попи'здятся, Семен Андреич, – гыгыкнул кто-то с лавки у соседнего подъезда. – Бесплатный цирк посмотрим, заёбует просто так тупить.

– И ты тихо будь, – намного дружелюбнее сказал Семен Андреич.

С лавки заржали, спросили:

– А то что? В милицию заберете?

На этом разговор кончился.

Дыня сделал вид, что ничего не произошло. Снова приблизился к Вите, конспиративно сказал:

– Всё, короче, на месте тогда увидимся. Я схожу пробздеться, жалом повожу.

Дыня шлепнул его по плечу перемазанной беляшовым жиром рукой (теперь отдернулся уже Крюгер) и неспешно двинул в сторону «Шайбы». Никаким жалом он больше водить не собирался – просто хотел заточить на рынке еще пару пирожков.

Когда Витя скрылся из виду, Дыня сплюнул и хмыкнул.

С силой у него было совсем хуево, с ловкостью – чуть лучше.

Что он умел делать виртуозно – так это стучать.