Ляся шла через поля к селу Мичуринскому, улыбаясь нечеловеческой улыбкой.

Под черным, безлунным, расписанным звездами небом.

Не глядя по сторонам, не оборачиваясь, – даже когда в оставшейся позади лесополосе ухнул взрыв. (Разбросанный костер, высохшая от ранней жары трава, несколько запасных канистр с бензином и сумка с боекомплектом в УАЗике.)

После взрыва стало очень тихо. Чувствуя близость спавшего под курганами, мелкая полевая живность застывала в первобытном ужасе. Соловьи и коростели молчали. Черви вкручивались поглубже в чернозем. Даже высокая июньская пшеница не шелестела на ветру.

Оболочка Ляси ускорила шаг, поскакала вприпрыжку и запела:

– От улыбки станет всем теплей! И слону, и даже маленькой улитке!

Последние полгода демон провел, растворившись в прохладном разуме девочки. Это было лучше подземного сна, лучше суетного жестокого бодрствования, лучше многого иного, что спавший под курганами переживал за тысячи лет своего существования.

Он знал, что так не может продолжаться бесконечно.

Он чувствовал, что голодный мир не позволит ему плыть в чистом потоке Лясиных мыслей, не существуя отдельно от нее.

Но он не ожидал, что реальность выдернет его обратно – так быстро.

И был очень взбешен этим обстоятельством.

– Так пускай повсюду на земле, будто лампочки, включаются улыбки!

Не сбив дыхания и не сбавив шага, оболочка Ляси начала песенку заново.

Кроме бешенства, демон ощущал и кое-что еще.

Желание спрятаться.

Вкрутиться поглубже в чернозем.

Ощущения, которых он никогда раньше не знал.

Село Мичуринское встретило их с Лясей одиноким уличным фонарем, душным запахом сирени и могильной тишиной. В чьем-то дворе рыкнула, проснувшись, собака. Осеклась, заскулила, заткнулась.

Спавший под курганами подошел к двери одноэтажного дома с припаркованной рядом «Нивой» и требовательно, с недетской силой, забарабанил в дверь.

Долго не открывали.

Потом внутри зашаркало, задвигалось, запыхтело.

– Кто там? Нахуй идите отсюда! – сказал мутный со сна мужской голос.

Оболочка Ляси вздохнула.

Улыбка на долю секунды покинула ее лицо.

Вернулась снова.

Из открывшейся двери на девочку непонимающе смотрел пузатый растрепанный дядька, разум которого только что вынырнул из розовой ваты.

– А, э-э-э, – промычал он, почесывая пузо под несвежей растянутой майкой. – Ты что тут это?.. Три часа ночи, ты чьих…

Девочка протолкнулась мимо него в темную комнату, обернулась.

– Отвези меня в город. Прямо сейчас.

Дядька отлип от дверного косяка, щелкнул выключателем, скривился от света. О розовой вате он уже забыл, списав секундный провал в памяти на остатки сна.

Зевнул, протер кулаками глаза.

– Это что за приколы?! Шмокодявка, ты чья? Туристы заблудились? Пиздуй, откудова пришла!

Он указал на всё еще открытую дверь.

– Уебывай давай отсюда, пока по жопе не получила! Слышишь, говорит, «вези в город»! – дядька хохотнул в сторону полной женщины в ночной рубашке, вышедшей на шум из спальни.

Та непонимающе щурилась на свет, молча крутила головой от мужа к странному ребенку и обратно.

Оболочка Ляси сказала:

– Отвези меня в город. Иначе она, – кивнула в сторону ночнушки, – прямо сейчас тебя убьет.

Дядька от неожиданности задохнулся и заржал.

– Она?! Людка? Меня убьет?! Ты совсем малахольная? Да она не битой у меня ни дня не ходила, как сваты уехали!

Улыбка сползла с личика Ляси.

Переместилась на лицо женщины в ночной рубашке.

Та схватила лежавший рядом с плитой кухонный нож, тремя шагами пересекла комнату и посмотрела мужу в глаза.

– Отвези ее в город, – сказала женщина паучьим голосом.

Дядька попытался помотать головой.

Почувствовал, как по шее стекает горячая капля крови.

Впервые за двадцать шесть лет брака посмотрел на Людку так, как она все эти двадцать шесть лет смотрела на него.

Ляся с интересом оглядывала незнакомый дом: большой обеденный стол, швейная машинка с ножным приводом, кружевная салфетка на старом черно-белом телевизоре. Картина «Три богатыря» на стене, вымпел и почетная грамота в красном углу. Покрутила носом: пахло сырой известкой, квашеной капустой и пылью.

Девочка чувствовала близкое присутствие спавшего под курганами – и знала, что невидимый друг не даст ее в обиду.

– Куда везти-то?.. – вякнул дядька.

Оболочка Ляси своего адреса не знала.

– Я покажу, – сказала девочка паучьим голосом.

Нож с грохотом упал на пол.

Людка в ужасе огляделась, отскочила, прижала сжатые кулаки к щекам и гулко завыла.

– Я не понял, короче, – начал было бормотать дядька. – Это что себе позволяют вообще! Я буду жаловаться!

Но уже влезал в тренировочные штаны, натягивал ветровку неопределенного цвета, – сдался.

Он по-прежнему не понимал, что́ происходит, но сообразил: спорить со странным ребенком будет себе дороже.

– Всё, поехали, – буркнул он Лясе.

Взял с полки ключи от машины; бросил острый, совсем уже не сонный взгляд на все еще подвывающую жену. Сказал сквозь зубы:

– Вернусь – разберемся, что ты тут нахуевертила.

В ответ Людка медленно расплылась в нечеловеческой улыбке.

Убрала руки от лица.

Молча покачала правым указательным пальцем.

Ее муж вдруг понял, что сейчас впервые в жизни обоссытся от страха.

Через несколько минут его оболочка уже вела «Ниву» по проселочной дороге по направлению к трассе, улыбаясь ночной пустоте.

Ляся нашла на заднем сиденье мешок с молодыми пупырчатыми огурцами, схрумкала один, взяла второй, надкусила, да так и уснула, не доев.