– Нельзя, значит, поступать, как «один родственник»? – дьявольским голосом сказал Натан Борисович. – И тратить время на «ненужную болтовню»?

Аркаша, из которого во второй уже раз за очень короткое время резко выветрились решительность и бесстрашие, покраснел и уставился на собственные носки.

– Еще, может, чего-нибудь «одному родственнику» нельзя? – продолжал издеваться отец. – Так ты заранее напиши полный список. «Один родственник» обязательно примет к сведению и доложит об исполнении.

Аркаша вскинулся, когда услышал звук рвущейся бумаги: отец неловко, кусками, выдирал проклятую дневниковую страницу. Встал из кресла, отшвырнул общую тетрадь, скомкал вырванный лист, сунул его в карман. Прошипел:

– Надо ж, тварь какую вырастили.

Не глядя на сына, решительно двинулся на кухню. Намеренно, как до недавнего времени делала школьная босота, задел Аркашу плечом.

Эффект получился не совсем таким, на который Натан Борисович рассчитывал. За последние полгода Пух скинул несколько лишних килограммов и подраздался в плечах. А вот он, Худородов-старший, – наоборот: окончательно растерял былую академическую основательность, уменьшился и обрюзг.

Пух от толчка – даже не пошевелился.

Натан Борисович от неожиданности пошатнулся, чуть не потерял равновесие – и уцепился за сына, чтобы не упасть.

Тут же, правда, отдернул руку, театрально вытер ее о штанину и выскочил из гостиной.

Сразу же снова заглянул в нее – и повторил:

– Тварь!

Скрылся на кухне.

Аркаша постоял с минуту, глядя в пространство перед собой.

Поднял дневник с пола.

И понял, что хочет умереть. Не когда-нибудь там, в будущем, – а поскорее. Лучше даже прямо сегодня.