– Гера так и дрыхнет там? – спросил Солдат.

– Так да, рубанулся. Часа два уж как храпит. Я говорю, Дим, плывет он; надо что-то уже поскорее решать, а то… Ну, сам понимаешь.

Джинн понял, что сейчас передавит, и скомкал свою тираду. Повозил прутиком в ямке с аккуратным костром, где грелись три банки тушенки и несколько завернутых в фольгу картофелин.

Чахлая лесополоса в наступивших потемках выглядела глухим лесом: и не скажешь, что буквально в нескольких километрах гудит трасса, в селе Мичуринском садятся ужинать, а на ближней стоянке дальнобоев сонно ухают и оседают огромные машины.

– Ладно, без него тогда сделаем, – как бы продолжил Солдат вслух свой внутренний монолог. – По факту доведем.

– Оп-па! – подкинулся Джинн. – Дай я? По-быстрому. Раз-два, вопрос закроем и перекусим как раз. А там и разбежимся, пока темно.

Солдат длинно на него посмотрел. Глаза боевого товарища светились масленым огоньком, по лицу блуждала полуулыбка. Джинн вскочил с бревна, на котором сидел, вытер руки о штанины и мотнул головой в сторону УАЗика – мол, добро́?

Солдат подумал еще немного. Все решения были уже приняты; девочка уже, в сущности, была мертва. Как это сделает Джинн, не должно было иметь значения, – но командира грызли нехарактерные для него сомнения. Что там говорил Якут в последние моменты своей жизни?.. «Злое перевесит, не уравняем никогда»?.. И что теперь, вот это всё гонять в голове, вместо того чтобы выполнять поставленные задачи?! Нет.

– Сиди, я сам, – сказал Джинну.

Тот опустился обратно на бревно, поворошил костерок и полез в карман за сигаретой. Даже не бухтел и не кривил лицо: так хотелось поскорее съебать из этой мутной лесополосы, подальше от всей этой мутной делюги. Даже в ущерб удовольствию. Заслуженному, как он искренне считал, всеми недавними неудобствами и головняками.

Солдат расстегнул чехол с ножом, висевший у него на поясе, и пошел к УАЗику. Стрельбы не хотелось: гильз он за собой никогда не оставлял, а искать их потом с фонарем в подлеске будет слишком геморройно. Да и мало ли: ночью тихо стало, трасса смолкла, вдруг услышит кто-то…

Поэтому – нож. Солдат любил НР–43 «Вишня» – старую, времен Отечественной войны, модификацию. Любил за ухватистую ребристую рукоятку, благородное прямое лезвие и, главное, вес: в «Вишне» было всего полторы сотни граммов. Для боевого ножа – как пушинка.

У машины остановился, еще раз прокрутил в голове всю последнюю цепочку мыслей. С сомнением посмотрел на Гурвинека – будить, нет?.. Тот дрых в слюни: сполз на землю, скособочился у колеса, свернулся, размеренно сопел. По идее, конечно, надо растолкать: делюга общая, все должны быть по курса́м принятых командиром решений. Даже чисто из практических соображений, чтобы потом не путаться в показаниях (на допросе или при беседе с заказчиком – без разницы).

Заглянул в машину: похищенная девочка, едва различимая между сиденьями, тоже посапывала – видимо, наконец долетела конская доза пропофола. Почему-то именно это обстоятельство Солдата окончательно убедило: ладно, пусть спят оба. Одна уже не проснется, а второй хоть выспится – может, реально голову отпустит.

Переступил через Гурвинека, выволок ребенка, взял на руки, пошел в лесополосу, чувствуя спиной внимательный взгляд Джинна.

Девочка так и не проснулась: голова моталась в такт его шагам, ноги безвольно болтались.

«Может, так оно и лучше», – взялась откуда-то незнакомая мысль. Солдат втихую удивился: ему всю жизнь было абсолютно наплевать на то, бодрствует или спит человек, которого ему нужно было убить. Плачет или смеется. Молится или матерится. Зовет маму или молча стискивает зубы. Рыпается или спокойно принимает неизбежное.

«Старею, может», – подумал, забираясь поглубже в чахлую посадку. Вроде тоже неважно было, где убивать, – но лез зачем-то, запинаясь о корни берез и ив.

Не увидел, как с лица Ляси сползла намотанная пару часов назад Гурвинеком тряпка.

Не заметил нечеловеческую улыбку, появившуюся на лице ребенка.

Не осознал, как его разум провалился в розовую вату.