Последним годовым экзаменом была алгебра, которую Пух лютейше ненавидел – и за которую стабильно получал «четверки с тремя минусами». Он сдал работу, даже не пытаясь перепроверить формулы: понимал уже, что единственной тройкой ему аттестат не испортят. Спустился в толпе одноклассников с четвертого школьного этажа по лестнице, сообразил: всё, теперь, считай, свободен на три месяца! Будут еще какие-то последние звонки, субботник, несколько малозначительных уроков типа труда и пения, – но лето уже наступило (хоть по календарю до него и оставалось несколько дней).

Еще год назад Пух был бы вне себя от счастья.

Сегодня он думал только о том, как бы выбрать дорогу домой подлиннее. Может, вообще через парк и Садовую пойти, а потом назад по Ворошиловскому, чтобы на час-полтора минимум?.. Да нет, это ж таскаться с учебниками и сменкой, наличие которой в школе проверяли дежурные – хотя на улице уже месяц как было тепло и сухо.

В школьном вестибюле Аркаша вдруг сообразил, что впервые за девять лет мама не встречает его после финальной контрольной.

Это у них была традиция, которая Пуху класса до шестого ужасно нравилась, а после этого всё сильнее раздражала, – о чем он сначала намеками, а потом всё более прямым текстом пытался дать понять Софье Николаевне. (Было это, конечно же, бесполезно.)

Сегодня он обвел вестибюль взглядом, посмотрел на квохчущих мам разного возраста и габаритов; бодрых бабушек; вялых пап, которым больше нечего было делать в три часа дня среды; вопящих младших братьев и сестер.

Обычно Софья Николаевна была центром этой вестибюльной вселенной: ее голос не смолкал ни на минуту, учителя и даже директриса отдельно подходили поздороваться. Мама обожала рассказывать всем, какой Аркаша у нее одаренный, начитанный и всесторонне развитый мальчик, какое его ждет блестящее академическое будущее («Это у нас, видите ли, в роду») и какую, в сущности, огромную услугу он оказывает школе самим фактом своего в ней присутствия.

Аркаша от этих выступлений неизменно сатанел, но думал, что в ряде моментов мама не так уж и неправа.

Сегодня мамы в вестибюле не было.

Зато, вдруг сообразил Пух, в вестибюле было много людей, которых он никогда раньше в школе не видел.

Высокий мужчина в не по погоде теплом пальто.

Неопределенного возраста тип в синем, как у трудовика, рабочем халате.

Еще какой-то белесый, округлый дяденька в туго натянутом пиджаке.

Двое пацанов на пару-тройку лет его постарше, очень разных: один уличный, шпанистый; второй – с тонкой длинной шеей и копной мелких кучеряшек.

Вроде ничего особенного в этом не было. Мало ли: родители новеньких, братья и дядья, чьи-нибудь приезжие дальние родственники. Да и не обязан он, Пух, знать в лицо всех, кто ждет в школьном вестибюле в день последнего годового экзамена!

Но.

Каждый из этих новых людей стоял особняком.

Ни с кем не разговаривал.

Смотрел прямо перед собой ничего не выражающим взглядом.

После недавней стычки со стасянами в арке Пух окончательно убедился в том, что страх ему больше неведом.

Сейчас оказалось, что страх – очень даже ведом, просто ненадолго спрятался: сидел, копил силы, ждал нужного момента для своего возвращения.

Стараясь не встретиться глазами ни с одним пустым взглядом, Аркаша вылетел из школы и быстрым шагом рванул в сторону дома по самому короткому пути, напрямую по Буденновскому.

Уже на углу с Черепахина, в двух минутах от своего подъезда, пошел помедленнее. Расправил плечи. Даже сжал на всякий случай свободный от кулька со сменкой кулак, – правда, тут же скривился и разжал: кисть он в тот раз не сломал, но сильно ушиб, так что побаливало до сих пор. Чего это он, в самом деле! Обосрался на ровном месте, как сказал бы Крюгер. Был солнечный день, гудели машины, по проспекту шли уже совсем по-летнему одетые люди. Аркаша вспомнил смешное бабушкино выражение: «Аркадий, не ерунди!». Хмыкнул. Невольно покосился на прошедшую мимо девушку в коротком белом платье.

Окончательно прекратил ерундить.

Понял, что страх снова исчез.

Вдруг обернулся, словно почувствовав на себе (пустой) взгляд.

Увидел мелькнувшее далеко, в квартале от него, не по погоде теплое пальто высокого мужчины из школьного вестибюля.

…В себя Аркаша пришел уже дома, обливаясь ледяным по́том, с колотящимся сердцем и дрожащими руками. Без сменки: кулек куда-то делся. Ключи валялись на полу – он не помнил, как открыл дверь и почему их уронил. Обернулся, дернул ручку: фух, запер!..

Ноги не держали. Он сполз на пол, прислонился к стене. Сидел, стараясь не дышать слишком громко. Сквозь гул в ушах слушал подъездную тишину за дверью. Знал, что не сможет заставить себя посмотреть в глазок.

Вспомнил, где и при каких обстоятельствах уже видел этот пустой взгляд – хоть и на совсем другом лице.

Стиснул зубы, закрыл глаза – и заскулил от бессилия, ужаса, безысходности.

– Аркадий, это что там за причитания? – донесся из гостиной голос Натана Борисовича. – Ты, надеюсь, не позволил себе провалить экзамен и опозорить фамилию Худородовых?

«Блять», – подумал Аркаша, не открывая глаз и не прекращая подвывать.

– Хотя на этом этапе удивляться, безусловно, уже ничему не следует, – продолжал вещать отец. – Хулиганство, мордобой, разлагающее влияние улицы. Я не удивлюсь, если речь скоро пойдет об алкоголизме, наркомани'и и других пагубных приметах распада этой многострадальной страны.

Вдруг, после короткой паузы, рявкнул:

– А ну, сюда иди!

От неожиданности Пух перестал издавать звуки и выпучил глаза: никогда, ни при каких обстоятельствах, Натан Борисович раньше не употреблял дома таких («пролетарских», пользуясь его же собственным определением) выражений в таком злобном и требовательном тоне.

Однажды, когда Аркаша учился в третьем классе, он построил дома из диванных подушек, стульев и полотенец фортецию (это звонкое слово маленький Пух вычитал в книге про Петра I). В какой-то момент фортеция пала из-за взрыва порохового погреба. Никто, разумеется, дома ничего не взрывал и даже не поджигал (Аркаша был увлекающимся, но осмотрительным мальчиком); для взрыва ему потребовалось сначала заползти в фортецию, а потом резко выпрямиться. Диверсия удалась: стулья попа́дали, полотенца разлетелись по углам комнаты, а диванная подушка достала аж до люстры. Один из дюжины хрустальных лепестков которой покосился, издевательски медленно оторвался, грохнулся на пол и разбился в пыль.

Несколько часов, прошедших с того момента до возвращения родителей домой, маленький Пух провел в диапазоне состояний от холодной решимости до полномасштабной, со слезами и воем, истерики. Все следы существования фортеции он убрал, подмел хрустальные осколки с пола, и додумался даже не выкидывать их в мусор: родители могли обратить внимание на подозрительное помоечное поблескивание. А куда тогда?.. В окно? Нет, могут заметить соседи. Смыть в унитаз?.. Аркаша не был уверен, что осколки смоются, а проверять эту гипотезу как-то не хотелось: слишком многое стояло на карте.

Таким, зареванным, в задумчивости и с полным хрустальных осколков совком в руке, его и застали в коридоре родители.

И даже тогда никто на него так не рявкал.

Мама сквозь очень тяжело дававшуюся ей маску сдержанности говорила о необходимости ценить рабский труд родителей и материальные блага, достающиеся семье Худородовых благодаря этому самому труду. Папа бубнил в том смысле, что подвижные игры дома неуместны, но по глазам было видно: это он так, по родительскому долгу, без рвения.

– Я кому сказал, сюда подошел! Ты посмотри на него! Два раза им, сучатам, теперь повторять надо!

Сегодняшний Аркаша не поверил своим ушам. Никому, даже родному отцу, он больше не позволит разговаривать с собой в таком тоне!

Он не знал, что́ скажет, когда войдет в гостиную. Не знал, зачем, несмотря на боль, стиснул кулак. Не знал, как заставит Натана Борисовича извиниться.

Отец посмотрел на него из кресла поверх очков.

На коленях Натана Борисовича лежал его, Пуха, дневник.

Открытый на странице, где потомкам рассказывалось о решительности, бесстрашии и вреде курения на кухне.