«Мало ли, какая хуйня по такой жаре привидится», – подумал Гурвинек, оглянувшись на заднее сиденье.

Девочка лежала ровно на том же месте, где ее несколько минут назад оставил Джинн. Ничего она, конечно же, не говорила, никакой кошмарной улыбкой – не улыбалась; так и валялась там, между сиденьями, крошечная, избитая.

Он выковырнул из бардачка аптечку, сгрыз сразу несколько таблеток обезболивающего, выполз из машины.

Солдат сидел на поваленном дереве, опять как бы в полудреме, – думал, крутил тактические расклады и планы дальнейших действий.

Джинн ковырялся с кульками, вынимал консервы, хлеб, пучок вялого зеленого лука, даже спичечный коробок с солью, – пожрать он любил, и в любых обстоятельствах был на это дело нацелен.

Гурвинек сморщился от так и не желающей отступать головной боли, отошел в тень: дело шло к вечеру, но майское солнце всё еще не на шутку пекло жбан. Постоял, стараясь не двигаться. Наконец, встряхнулся: надо уже доделать эту стремную делюгу, добраться до Нальчика – и разбежаться. Всего-то несколько часов – и всё закончится!

Он связал девочке запястья в несколько слоев толстой изолентой, смочил тряпку водой из канистры и неплотно заткнул ей рот – чтобы и не блажила, и не задохнулась, и попила по мелочи. Ляся потеряла сознание или уснула: не шевелилась, ровно дышала; глаза двигались за закрытыми веками. Передние двери УАЗика он оставил открытыми – пусть сквознячок продувает. А убежать – нет, от них девочка не убежит.

Ладно, подумал Гурвинек, бывший от природы оптимистом. Немало пиздеца сегодня хлебнули, но теперь-то точно снова белая полоса пойдет. Вот и голова, вроде, начала проходить: лекарства в аптечке были дорогими, непростыми и сильнодействующими.

– Жрать будешь? – окликнул его с полянки Джинн.

Гурвинек неопределенно мотнул головой: вроде и надо было бы, но при одной мысли о еде хотелось метнуть утренние харчи.

– Дело хозяйское, – Джинн повернулся к Солдату. – А это, нормально, если костер разведу? Тушняк холодный – говнятина та еще. А подогреем – так заебись!

Солдат встал, поднял голову, на пару секунд замер: ветер дул с трассы, в поля. Солнце уже клонилось к горизонту: в мае на юге темнело намного раньше, чем в Москве, а сразу после заката температура могла упасть градусов на десять.

– Пока отставить. Через час разведешь.

Что костер должен быть небольшим, аккуратным, в заранее выкопанной ямке и под постоянным присмотром, уточнять было не надо.

– Пока отбой, – продолжал Солдат. – Посидим, передохнём. Потом перекусим – и дела доделаем.

Джинн кивнул, макнул луковый пучок в соль и захрустел.

– Я подремлю пока, – полуспросил-полусказал Гурвинек. – Заебался. Распинайте там, как то́чево будет готово.

Пошел было к машине, думал улечься поперек передних сидений. На комфорт ему было похуй: Гурвинек легко мог уснуть хоть на мешке с картошкой, хоть просто так, на голой земле.

На полушаге остановился.

Вспомнил нечеловеческую улыбку в зеркале заднего вида.

Непроизвольно дернулся – как ледяной водой окатили.

Краем глаза поймал на себе заинтересованный взгляд Джинна.

В машину всё же не полез: сел на землю, прислонился спиной к заднему колесу и прикрыл глаза. Вырубился моментально.

Джинн дождался, когда Гурвинек начнет похрапывать, приблизился к Солдату и вполголоса сказал:

– Дим, слышишь, я со всем уважением, но тут что-то решать надо.

Тот посмотрел без выражения. Махнул рукой – продолжай, мол.

– Мы сейчас уже в минуса́ конкретные. Якута даже если не опозна́ют, так сейчас на всю область усиление поднимут из-за тех ментов. Гера тоже кончается, чердак едет у него. Я ж вижу, у меня глаз на такое. Я не знаю, сейчас подорвется или на следующей теме, – но по-любому поедет скоро. И нас за собой утащит. Потом, смотри, до людей Алибека уже сто пудов цинк дошел про наши приключения. Им нахер головняки такие? Заберут биксу эту, а нас запыряют и в бетон положат, в фундамент, они ж там строятся постоянно. Раньше надо было отскакивать, я говорил, – но теперь, реально, последний шанс. Малолетке ебанутой шею свернем – и тут бросим, с машиной вместе. Разбежимся аккуратно, на полгодика подзаляжем. Москвичам скажем: так и так, производственный брак, готовы по следующему заказу отработать за полцены. Никакой, Дим, оконный кооператив не стоит всего этого пиздореза.

Солдат молчал.

– Ты ж и сам всё это знаешь, – закончил свой монолог Джинн и выкинул обрывки лука, который всё это время грыз. – Только ты заднюю включать не умеешь. Тебе надо было, чтобы кто-то другой включил. И то ты рогами будешь упираться до последнего. Так вот оно, последнее. Наступило уже.

Солдат молчал.

В лесополосе вдруг громко, как подорванный, засвиристел кулик-поручейник.

Гурвинек фыркнул во сне, дернулся, пустил слюну.

– Есть хочу, – нарушил молчание Солдат. – Костер иди делай.

Джинн развернулся и пошел в лесополосу за сушняком, пряча довольную улыбку.

Он знал Диму Солдата очень давно.

И понимал, что Дима Солдат с его предложением только что согласился.