Хасим Узбек открыл невозможную дверь, посмотрел внутрь – и задумался.

После прошлогоднего замеса с Фармацевтом и мусорами он понял две вещи. Первая: что в этом городе дела́ ему делать больше не дадут. Вторая: что его профессиональные навыки будут востребованы всегда и везде – просто нужно сменить дислокацию и какое-то время не светить ебучкой где не надо. Поэтому сразу из чалтырского подвала Хасим отправился на железнодорожный вокзал, купил билет и, в чём был и с чем был, уехал сложносоставным маршрутом в родную Бухару.

Там он покружил по махаллям, нашел старых знакомых и устроился на рынок мясником. Работа была простая, монотонная и не сильно прибыльная, но Хасим не унывал: довольно часто у него случались командировки в Ташкент, Ферганскую долину и другие места, где навыки мясника оплачивались толстыми пачками наличных (иногда даже долларов).

…Невозможную дверь он заприметил с неделю назад, за углом от входа в его любимый хаммам «Бозори Корд» на улице Хакикат.

Поначалу напрягся: нихуя себе, это что за самоделкины тут завелись? Надо найти людей, пообщаться, объяснить, почему так делать не надо.

Поспрашивал, позакидывал было удочки, но быстро перестал. Собеседники неизменно удивлялись: какая, мол, новая дверь у хаммама? Где? Ты покажи, Хасим-ака, мы разберемся.

Не врали, причем, – правда не понимали, о чем речь.

Хасим всегда знал, когда ему врут.

Думал: хер с ней, с дверью, мерещится уже. Тем более, что и дела появились: съездить в Андижан, поработать по профилю. Но даже когда Хасим в махалле Сувъюлдуз отпиливал ножовкой руку какому-то провинившемуся человечку (в детали провинностей он никогда не вникал – так оно было для всех лучше, а для него прибыльнее), невозможная дверь – не отпускала. Думал о ней, тянулся даже мысленно. Не по-злому, а как-то интересно было: что там, за ней?

Вернулся из командировки – и первым делом пошел на Хакикат.

Была глубокая ночь, часа три; даже тандырщики на базаре еще не начали раскочегариваться.

К двери – чуть ли не подбежал (насколько это было возможно с его габаритами). Еле дышал, взмок, сердце не по-хорошему гулко колотилось.

Дернул круглую ручку на себя.

Увидел: по той же улице Хакикат, на которой он сейчас стоял, бежит маленький Хасимка. Катит перед собой колесо, подгоняет и придерживает его палочкой. Смеется, щеки красные, отдувается. Рядом – собачка: беспородная, черно-белая, с хвостом-бубликом и на трех ногах. Акяшка ее звали; такая почему-то кличка прилепилась на махалле. За дверью – раннее утро, но базар уже шумит, перекрикивается, пахнет тысячей запахов одновременно.

Хасим долго смотрел в проем двери – на счастливого, беззаботного, легкого (но уже пухловатого) себя тридцати–(или сколько там уже?) – летней давности.

День, который показывала ему невозможная дверь, он помнил очень хорошо: тем вечером он впервые убил человека. Соседа. За то, что тот Акяшке хребет сломал – просто так, для смеха, по пьяни… Хасимка до ночи проплакал, а потом перелез через забор – и вспорол спящему соседу пузо кухонным ножом.

Удивился тогда еще, что так легко получилось. Ничего не почувствовал; как колбасу порезал.

Так и не поймали его: кто ж на мало́го подумает, тут хладнокровный убийца орудует, сразу видно! Да и без Акяшки, по правде говоря, соседу было за что в землю пораньше лечь. Даже в милицию никто тогда не побежал: махалля сама свои вопросы решает.

Сегодняшний, взрослый Хасим – хмыкнул.

Недоверчиво прищурился.

Громко, раздельно сказал двери:

– Нахуй ты пошло.

Харкнул внутрь густым плевком.

Развернулся и пошел домой – устал с дороги, глаза закрывались.

Никакой невозможной двери на следующий день у хаммама «Бозори Корд» уже не было.

А о происшествии этом Хасим быстро забыл: мало ли, какая хуйня с недосыпа привидится.