Пух не очень хорошо помнил, как попал домой, что́ сказал при встрече отцу и как оказался в запертом туалете – уборной, как вычурно называл эту часть квартиры Натан Борисович.

Он сидел на опущенной крышке унитаза прямо как был, в школьной одежде и уличной обуви, и смотрел на кафельный пол, обхватив голову руками.

Снаружи хлопотал отставной профессор.

– Аркадий, я отказываюсь понимать, почему ты не уважаешь потребности членов собственной семьи! Существуют ведь разного рода гласные и негласные нормы, согласно которым…

Пух пришел в себя – и не сразу сообразил, что́ отцу от него нужно.

Похлопал глазами. Встал, зачем-то дернул цепочку слива воды.

Клацнул щеколдой, вышел, молча протиснулся мимо бубнящего Натана Борисовича, не поднимая глаз.

Пошел на кухню, скинув по пути грязные ботинки.

Открыл холодильник, вынул масло и пошехонский сыр, сделал себе кривой бутерброд.

Из окрестностей уборной неслось:

– …и вот такую, не побоюсь этого слова, деградацию мы наблюдаем даже в подростках, выросших в приличных семьях и получивших превосходное воспитание! Страшно подумать, что творится с менее благополучными детьми из социальных низов! Разрушение системы советского среднего образования – еще одно из преступлений Ельцина, за которые ему предстоит ответить если не перед судом присяжных, то перед судом истории!

Натан Борисович как будто читал лекцию для аудитории из одного человека (который его при этом демонстративно не слушал).

Жуя бутерброд, Пух в очередной, приблизительно стотысячный раз прокрутил в голове подробности сегодняшней встречи с Шаманом. Не узнал?.. Не заметил?.. Был занят?..

На самом деле Пух всё, конечно же, понял.

Злобно швырнул недоеденный бутерброд в раковину.

Ну и хрен с ним, с этим Шаманом!

Сел было делать домашку по физике, чтобы отвлечься. Ничего не понимал, не мог сосредоточиться, психовал, исчеркивал черновую общую тетрадь размашистыми загогулинами. Наконец, аккуратно выдрал несколько исписанных физикой листов, заодно вытащил несколько последних – для аккуратности, чтобы потом не вывалились (даже в бешенстве Аркаша Худородов не переставал быть Аркашей Худородовым). Скомкал, выбросил в мусорку под раковиной.

Никогда еще ему так не хотелось выговориться – просто взять и вывалить всё на собеседника, захлебываясь слезами обиды.

Слез, правда, не было.

Собеседника – тоже.

Пух решительно опустился на кухонную табуретку, открыл снова ставшую чистой общую тетрадь и написал на первой странице: «Дневник. 26 марта 1994 года».

Остановился, подумал.

Шмыгнул носом и решительно написал:

«Сегодня ничего интересного не произошло».