Никакого практического смысла в разгрузке ящиков на «Смычке» больше не было, но Шаман всё равно продолжал ходить на консервный завод каждый день – цеплялся за остатки своей жизненной структуры. Потел на совсем уже летней жаре, убивался до полной бессознанки, заработанное тратил на беляши и «Тархун» на мини-рынке напротив цирка, а остатки раздавал бичам. Домой Саша денег больше не носил. Он ничего не понимал (и не хотел понимать) в новой Лехиной затее, но инстинктивно не желал иметь с ней ничего общего. Вся эта суета с акциями почему-то казалась еще более стремной и опасной, чем бандитский движ, – хотя, думал Шаманов, куда уж дальше-то?

…Шел одним поздним утром по Семашко к заводу, пиная раздолбанными кроссовками камешек. Снова думал о подвале, из которого полгода назад чудом выбрался… Да нет, не чудом. Как назвать полную противоположность чуда?.. Шаман не знал.

Сзади свистнули. Характерным жиганским посвистом, коротким и злым.

Саша никак не отреагировал: как известно, на свист только биксы оборачиваются. Может, это вообще не ему, – по району шароебилось немало и свистунов, и их потенциальных жертв.

– Э, Шаманенок! – донеслось из-за спины. – Тормознулся на два слова!

Саша, не появлявшийся в школе уже недели три, о существовании стасянов успел забыть.

А они о нем – нет.

Поворачиваться на окрики Шаман всё равно не собирался; пнул камешек, пошел дальше своей дорогой.

За спиной затопало: догоняли.

Еще совсем недавно Саша бы вспомнил, как Марлен Михалыч учил поступать в таких обстоятельствах: развернуться; двигаться так, чтобы нападающие всё время находились на одной линии, мешая друг другу; быстро сократить дистанцию до первого; накинуть серию; по необходимости уклониться; повторять до тех пор, пока последний собеседник не ляжет на землю.

Сейчас Саша забыл про камешек – и… побежал.

Ноги понесли сами, не успел даже подумать: какого хера он бегает от мелкой районной срани?!

Подскочил к воротам консервного завода. Резко тормознулся, тяжело дыша.

Топот за спиной затих. Стасяны запыхтели, что-то вполголоса друг другу буркнули – и зашуршали подошвами в обратную сторону.

У ворот стояли милицейская «шоха́» и машина скорой помощи; один из ментов орал на заводского кузьмича – из тех, что вот уже пару месяцев сгружали на Шамана свою работу. На кисти грузчика была свежая марлевая повязка.

Саша опустился на одно колено – с понтом, завязать шнурок. Прислушался.

– Какая еще дверь, блять?! Вы совсем охуели тут бухать уже! Кто старший смены?!

– Я старший смены, – заблекотал грузчик. – Так я ж говорю! Он, товарищ начальник, зашел в дверь, вышел оттуда – и Поскотникова зарезал сразу, а потом на меня кинулся, так я…

– В какую дверь, я в третий раз спрашиваю?! В какую конкретно? Где она? Что там у вас – подсобка, склад? Показать можешь?!

– Так я ж говорю, нет ее больше там. Я бы показал, я ж со всем уважением к органам поправо… Правопорядка…

– А сам он где?

– Так я ж говорю, убежал. Через отой забор перелез.

– Там же проволока колючая! Что ты несешь?!

– Так прям по колючке полез, да шустро, как паучи'на!

– Сука, – обреченно вздохнул милицейский капитан. – Алконавты ебаные. Тут стой пока.

Коротко сказал что-то в рацию, поглядывая по сторонам.

Шаман быстро, пока его не заметили недавние работодатели, срулил за угол. Зашел в первый попавшийся подъезд, взбежал на пролет между вторым и третьим этажом, сел на ступеньки.

Обхватил голову руками.

Дыхание так и не хотело восстанавливаться – и это у него-то, до совсем недавнего времени привычного к многочасовым пробежкам и тренировкам.

Получалось так. На собственном районе он бегал от недоделков, которых еще недавно размотал бы, не сбив себе дыхания. На консервном заводе, по всей видимости, произошел пиздец: кто-то из кузьмичей допился до белочки и устроил поножовщину. Мать перестала выходить из дома: сидит, молчит, заряжает свои банки от телевизионных фокусников. Брат…

Ох, брат.

Шаман вяло отругал себя за то, что недавно притворился незнакомым с Аркашей. Тут же злобно подумал: ага, и что бы поменялось?! Вместе бы шкерились по подъездам, сопли на кулак мотали? Нет уж, лучше совсем без друзей, чем позволить им увидеть себя в таком состоянии.

«Так у тебя друзей особо никогда и не было, – шепнул внутренний голос. – И теперь уже, скорее всего, и не будет».