Во вторник Ротаря еще затемно дернули на объект. В полшестого утра позвонила та самая, профессионально-бодрая, и сказала:

– Ашот Суренович просит в течение часа подъехать для первичной приемки этапа работ.

Не прощаясь, повесила трубку.

– Да вы спите там, суки, когда-нибудь, а?! – прошипел сонный Иван Андрияшевич коротким гудкам. – Пиздец!

Пошел было чистить зубы и одеваться; вспомнил – блять, сегодня же Лясю вести на процедуру!..

Попытался отзвониться обратно, объяснить, попросить как-то перенести, сегодня на попозже, завтра-послезавтра на любое время, ради бога, войдите в положение…

Нет, трубку не брали.

Забегал по кухне, нервно глядя на настенные часы: может, удастся как-то успеть? Ехать-то тут минут пятнадцать, потом домой заскочить, как раз получится по времени. А если на объекте начнутся какие-нибудь незапланированные качели? А если Суренович опоздает?..

Уже почти решил: хуй с ними, с этими окнами. Такой шанс с МРТ упускать нельзя. А заказ даже если слетит, то не смертельно, вывернемся как-нибудь, не в первый раз!

Но знал: из такого не вывернуться. О больших заказах от больших клиентов можно будет забыть; кассовый разрыв придется закрывать через очень стремные долги у очень стремных людей; в лучшем случае будет откат по баблу года на два назад, в худшем…

– Да езжай уже.

Люба смотрела на него холодными, чужими глазами.

Ротарь начал было что-то говорить.

Осекся.

– Толку не будет от тебя там всё равно, – продолжала жена. – Мозги мне только вынесешь и ребенка будешь нервировать. Иди, занимайся своими делами.

Ротарь ненавидел спорить с людьми; особенно в тех случаях, когда они были правы.

Молча кивнул, кинулся в ванную. Через минуту выскочил перемазанный пастой, с щеткой в зубах.

– Возьми там, сколько надо, – махнул в сторону платяного шкафа, на нижней полке которого стоял небольшой металлический ящик с наличными. – На такси, в два конца заплати сразу, не торгуйся. И на ЦГБ, пока они там занимаются, выйди купи конфет и «Амаретто», врачу отдай. Денег не давай! Скажи, я потом сам заеду, поблагодарю как следует.

Люба даже не отмахнулась – молча ушла в детскую будить Лясю.

Ротарь ругал себя за всю эту бестолковую, дурную ситуацию: закрутился, не продумал, не купил заблаговременно этот ебаный ликер, некстати разосрался с Сухомлиным на ровном месте… Сейчас бы четко и красиво всё разыграли: вот вам главный инженер для первичной приемки; а где гендир?.. А гендир сейчас подъедет для подписания акта, он у нас человек занятой, вы же понимаете, вы и сам такой, Ашот Суренович, ха-ха.

Дернулся было снова к телефону – звонить Сухомлину, но понял: нет, пока разбудит, пока объяснит всё, пока извинится, пока туда-сюда, – уже никак будет не успеть.

– Люба, точно нормально? Справишься? Давай я не пое…

– Делай, что хочешь, – донеслось из детской.

Ляся захныкала, загулила неразборчивыми звуками, всё меньше похожими на слова.

Ротарь окончательно решил: всё, нахуй окна, нахуй Ашота Суреновича, нахуй вообще всё, – главное, быть сегодня с дочерью.

Рациональная часть мозга тут же сказала: да? А если Лясе понадобится долгое и дорогое лечение? А если надо будет в итоге платить за стационар, – не за городскую дурку, что у автовокзала, а за нормальное учреждение для высокопоставленных граждан? Ты тогда как, Иван Андрияшевич? Христарадничать пойдешь? Или, может быть, к бандосам в долги залезешь – со счетчиком, который до конца никогда не докрутится?

Мысленно ругая последними словами себя, сложившуюся ситуацию и жизнь в целом, Ротарь влез в брюки, пшикнулся наугад дернутым из шкафчика одеколоном, схватил папку с проектной документацией и кинулся на выход – чтобы доехать на угол Садовой и Ворошиловского, времени оставалось впритык.

В дверях развернулся, попытался поцеловать жену в щеку, – Люба увернулась инстинктивно и гибко, как кошка от непрошеного поглаживания.

Присел на одно колено, взял личико Ляси в руки, посмотрел ей в глаза.

Лицо девочки ничего не выражало. Она уже не плакала – только смотрела сквозь него.

Ротарь хотел что-то сказать.

Не смог – губы дрожали.

Прижался своим лбом ко лбу дочери, зажмурился, стоял так с минуту.

Вскочил, выбежал уже наконец.

Услышал, как Ляся вдруг завыла ему вслед:

– Уююю! Исеееууюю! Яисееееуууюююю!