То, что больше не было лифтером Горяшко, охотилось днем – его засаленная спецовка и деревянный ящик с инструментами не вызывали у жертв никаких подозрений.

То, что больше не было Олейниковым, охотилось непрерывно. Подозрения жертв для него не имели никакого значения. Во-первых, потому, что его не заботили такие вещи. Во-вторых, потому, что оно специализировалось на детях, пьяных, нищих и стариках: слабых, беспомощных существах.

Подгонявшему их обоих голоду было неважно, чьими страданиями и смертью насыщаться.

Одним поздним майским вечером то, что больше не было лифтером Горяшко, стояло на трамвайной остановке у парка Строителей на Буденновском. Пропустило один трамвай, другой, – в первом ехала шумная шобла ПТУ-шного вида подростков, а второй был совсем пустой. То, что больше не было лифтером, решило было убить водителя второго трамвая, – но передумало: оно не знало, как потом открыть двери, выбраться из трамвая и продолжить охоту.

Не было ничего важнее продолжения охоты.

Третий трамвай прибыл уже совсем поздно, около одиннадцати, – явно последний. Из средних дверей с матюками вывалился мощный бритоголовый тип, одетый почему-то в темный костюм и профессорские роговые очки. Пахну́ло перегаром, луком и туалетной водой «Фаренгейт», обожаемой бандитами.

– Сука, блять, – сказал пассажир в пространство перед собой. – Опять права эти ебаные из мусарни выкупать!

То, что больше не было лифтером, никак не отреагировало. Перехватило поудобнее сумку с инструментами. Если жертва сейчас пойдет через парк, то…

Увидело в трамвае одинокого подростка. Мгновенно приняло решение. С неожиданной для грузного пожилого человека прытью вскочило в начавшие уже закрываться двери.

Село за несколько рядов позади подростка, чтобы успеть последовать за ним на остановке.

То, что больше не было Олейниковым, обернулось.

Их глаза встретились.

Долго смотрели друг на друга, не моргая и не меняя выражений лиц.

– Пассажиры, конечная, – подал голос водитель у Центрального рынка.

За десятилетия в кабине он повидал немало. Драки – чуть не каждый день. Роды – каждые полгода стабильно. Раза три была поножовщина. Один раз пассажиры даже друг в друга стреляли, – правда, как потом выяснилось, из травматов.

Такого страха, как от молчаливых переглядок этого монтера и подростка, водитель не испытывал никогда.

Думал: выскочить, бежать к отделению милиции, кричать?.. Знал: не добежит, сердце не выдержит. И оно, может быть, и к лучшему, – пришла откуда-то мысль.

То, что больше не было лифтером Горяшко, и то, что больше не было Олейниковым, встали – синхронно, как по сигналу. Развернулись и вышли – почему-то каждый в свою дверь. Разошлись в разные стороны, так и не обменявшись ни единым словом.

Водитель трамвая закрыл двери и рванул в сторону Ленгородского депо. Со звоном проскакивал перекрестки, оглядывался: а вдруг эти как-то вернулись, снова оказались у него за спиной?.. Даже включил обратно свет в салоне. Но нет, не было никого. Конечно, не было! Откуда им там взяться!

В депо отругал себя за излишнюю впечатлительность («всё, на пенсию надо, пошло оно всё нахер»), успокоился уже окончательно. Расписался где надо, переоделся, ополоснул лицо в депошном туалете. Глянул в зеркало. Приободрился: да ладно, какая пенсия! Покатаемся еще, Илья Дмитрич! Хуйня война, главное – маневры!

Вышел на темную Профсоюзную улицу, уже посмеиваясь собственным страхам. Так каждого пассажира бояться – дураком стать недолго!

– Извините ради бога, вы не видели собачку тут? Вот такую, некрупную, – сказал из-под дальнего фонаря высокий мужчина в пальто, плюс-минус одного с ним, водителем, возраста. – Гулять ей, видите ли, приспичило! Шустрая, из ошейника вот, видите, выскочила. Глаза не те уже, застегнул, может, не на ту дырку. Супруга скончалась, а Маруся, ну, собака, только ее слушалась. На меня – ноль внимания!

Водитель сделал вид, что не услышал. Не обращая внимания на бубнеж про ошейник, собаку и супругу, быстрым шагом пошел в сторону дома.

Одновременно ощутил, как внутри снова начинает плескаться страх, и услышал за спиной быстрые шаги.

Куда более быстрые, чем полагалось бы мужчине его возраста.

Обернуться – уже не успел.

Предпоследним, что ощутил водитель трамвая, был со страшной скоростью вонзавшийся между ребрами нож.

Последним – дыхание теплого, уже совсем летнего, ветерка на лице.