Исчезновение Олейникова и убийство Ишханова интернатское начальство замяло.

С первым получилось очень просто: сбежал; ищи теперь, свищи.

«А потому что с самого начала ребенка следовало определять в психоневрологический диспансер!»

«Подросток нестабильный, склонный, знаете ли, ко всякого рода проявлениям».

«Если в первые два-три часа не поймали, искать уже крайне сложно: он, может, в товарный вагон запрыгнул и в Сибирь уехал. Или вообще в Казахстан».

Искать пропавшего сироту никто, разумеется, не собирался.

С убийством получилось посложнее, но тоже срослось; благо, не в первый раз.

«Характер нанесенных травм не оставляет сомнений в нарушении техники безопасности при работе с фрезерным станком».

«Ну какая доследственная проверка, ну вы о чем? Нина Артемовна – женщина предпенсионного возраста, вы понимаете, уже и зрение не то, и память, как бы это деликатно сказать… Мы примем меры на местах, вынесем строгий выговор. Конечно-конечно, последнее предупреждение!»

«Давайте там, плакаты новые нарисуйте про технику безопасности, вот это всё. Огнетушитель есть в помещении хоть?.. Что значит „спиздили“?!»

Всерьез расследовать несчастный случай с сиротой никто, разумеется, не собирался.

Фрезеровочный цех временно закрыли на амбарный замок: мало ли, вдруг инспекция из ОблОНО нагрянет. Мастер Нина Артемовна поплакала в директорском кабинете: что ж вы за нелюди, вы же сами знаете, да я бы никогда, почему всегда всё на меня, и так далее. Получила небольшую премию наличными и неделю оплачиваемого отпуска сразу после майских, успокоилась.

Громкое увольнение с потенциальным скандалом в прессе начальству было не нужно. Прессе, по правде говоря, этот мелкий жалкий скандал тоже нужен не был, – особенно с учетом волны необъяснимых убийств и исчезновений, начавшей захлестывать Ростов и окрестности.

Степа перестал спать по ночам.

Тихо лежал, сложив руки на груди, как покойник. Смотреть на пустующие кровати, оставшиеся после Олейникова и Ишханова, боялся. Думал: а вдруг, если слишком надолго остановить на них взгляд, тоже умрешь, или – еще хуже! – превратишься в то, что… Что смотрело ему в глаза через окно той ночью.

Под подушкой Степа хранил последнюю птичку, выточенную до закрытия цеха. Она была необычная, не такая, как результаты всех предыдущих попыток. Он извел несчетное количество деревянных брусков на сидящих, сложивших крылья птиц. Получались они какими-то глупыми, неестественными. Эту, последнюю, Степа сделал сразу, с первой попытки, не задумываясь: летящую, с расправленными крылышками.

Не выпускал он ее из рук и днем – точнее, всегда носил в нагрудном кармане, чтобы чувствовать телом птичкины углы.

После бессонных ночей Степа проваливался в короткое забытье на уроках, во время обеда, на прогулках…

Так, чтобы всегда быть в чьем-то поле зрения.