Следующие несколько дней выдались занятыми: Гурвинек мотался по городу, покупал пейджеры (по одному в разных конторах на разных концах Ростова), приценивался к УАЗикам на авторынке у «Шайбы» и подолгу ел бургеры «Московские» на отрезке Ворошиловского у ЦГБ. На это дело его тоже наладил Солдат: срисовать окрестности, пути отхода, пробить, так сказать, оперативную обстановку. Гурвинек не прятался, наоборот: с готовностью пиздел с каждым встречным и поперечным, стрелял сигареты у скучающих жирных мусоров, по мелочи поигрывал на «одноруких бандитах» в забегаловке на углу и часто отскакивал к магазину «Кооператор Дона» поссать и позвонить по телефону-автомату.

– Девушка, здрасьте, абоненту три шесть семь восемь восемнадцать… Да, восемнадцать последняя цифра. Один-восемь. Записываете? «Любимая, запятая, сегодня с работы буду пораньше, запятая, целую, восклицательный знак». Ой, девушка, а у вас такой голос красивый! Вас не Наташа зовут, случайно? А то голос, как у Наташи!..

Пейджинговые телефонистки в ответ неизменно хихикали – и сразу же забывали только что пересланные «любимой» фразы; хоть сообщения и были зашифрованы, Гурвинек предпочитал лишний раз перестраховаться. Про «буду пораньше» означало, что разведку на объекте он закончил – и теперь направляется на Стройгородок, словиться с недавно прибывшими в город Якутом и Джинном. А «целу́ю» – что всё чисто, и можно приступать к следующей фазе плана.

Гурвинек доехал на маршрутках на адрес, привычно кружанул на местности, не заметил ничего подозрительного – и условленным образом (тук-тук-пауза-тук) постучался в дверь нужной квартиры в нужной пятиэтажке на улице Таганрогской.

Странная она была, эта улица. Обвивалась вокруг как будто случайным образом натыканных домов, закручивалась петлями, вроде бы упиралась в тупики, но потом снова обнаруживалась в самом неожиданном месте.

За то и была выбрана.

Открыл Якут: низкорослый, молчаливый, в заношенном спортивном костюме серо-синего цвета. Якутом он на самом деле не был: сам себя считал монголом, а сойти при необходимости мог хоть за корейца, хоть за таджика. Там, в Афгане, некоторые считали его немым, – но Гурвинек знал: разговаривать однополчанин умеет, просто не считает нужным. Такая у Якута была теория – что слов человеку на жизнь отпущено ограниченное количество, и чем больше будешь болтать, тем скорее помрешь. Гурвинек с такой постановкой вопроса был не согласен, поэтому всегда пиздел за троих.

Молча кивнул старому знакомому: хотя они давно не виделись, в незнакомом подъезде издавать лишних звуков не следовало. Через темную, заваленную хламом прихожую пошел на доносившиеся из глубины квартиры приглушенные голоса́.

Дернул носом: пахло вареной гречкой.

На кухне за грязноватым кривым столом, накрытым клетчатой клеенкой, сидел смутно знакомый белобрысый тип (очевидно, Джинн, о котором упоминал Солдат) в расстегнутой до пупа цветастой рубашке. Тип курил и болтал с бабкой, возившейся у плиты с кастрюлей.

Увидел гостя, подкинулся:

– О, Гера, здравия желаю!

Гурвинек надавил лы́бу, приветственно заухал, полез ручкаться… Неясно было, что за комедию тут ломал Джинн и почему позволял себе назвать его настоящим именем при посторонних, но, по ходу дела, надо было подыграть.

– Так ты тоже кушать садись, я на всех наварила, – сказала бабка. – Вы ребята, сразу видно, хорошие, не вахлаки какие-нибудь. Квартплата за два месяца вперед, за продукты и готовку – отдельно… А то ж я китайцу вашему покушать предлагаю, а он башкой мотает, как нерусский!

– Якут такой у нас, да, – подхватил Джинн. – Клещами слова не вытянешь, га-га! О, кстати, о клещах расскажу сейчас… Мать, че там кашка, готова? Жрать хочется, сил нет. На автобусе, веришь, пилил аж от Москвы, только и жрал, что беляши на стоянках.

– Сейчас-сейчас, почти уже, ей чу-у-у-уть-чуть постоять надо, чтобы масло растаяло, а то…

Не обращая внимания на бормотание бабки, Джинн подкурил сигарету от предыдущей, кинул окурок в стоявшую на столе консервную банку и спросил Гурвинека:

– Ну че Диман там?

Было уже понятно, к чему всё это идет.

– Завтра в семь утра на месте надо быть. По машине я адрес дам, подъедешь сегодня после девятнадцати ноль-ноль, заберешь. Я доторговался там, сказали, за пятьсот долларов отдадут, если сегодня бабло привезем.

Джинн крякнул.

– От ты жук, конечно! Не свои же, чего экономить?

– Че нет-то, – неопределенно ответил Гурвинек.

– Ну добро́, добро́, – легко согласился белобрысый; затянулся дымом, щелкнул пальцами, как вспомнил что-то, продолжил: – Так про клещи! Такая ситуация пару лет назад была: один пассажир денег торчал, в Самаре… Или в Саратове, блять? Путаю всё время. И там дерзил что-то, выебывался, какими-то связями своими пугал. Так мы, короче, на дом к нему подъехали пообщаться, – а он сидит, мудила, чаи там распивает с женой. Помню, там лифт не работал еще, подниматься заебались, девятый этаж, пиздец!.. Так вот, короче, он там глазами хлоп-хлоп, говорит – денег нет, не убивайте, у меня ребенок маленький, прикинь, га-га!

Бабка, раскладывавшая гречку по тарелкам, замерла и напряглась. Уже не притворялась, что не слушает разговоры «хороших ребят».

Джинн продолжал:

– А я и говорю: мол, конечно, не убьем, мы ж не звери какие! Баба твоя тебя вместо нас порешает. А если пыжиться будешь – щенка твоего ебаного из окна выкинем. Он там тыр-пыр, как вы смеете, всё такое… А я пиздюка из детской принес, за окно высунул – и держу за ногу. Говорю этой бабе: минут пять-семь у тебя есть, пока у меня рука не устанет. Найди чем, да ебни хахаля своего, – только насмерть, по-настоящему. Успеешь – отдам высерка твоего и тебя отпущу. Нет – внизу там в кулек будешь остатки собирать.

Раздался грохот: хозяйка квартиры уронила половник и отскочила от плиты. В ужасе уставилась на Джинна.

– Да ты что ж такое!.. Да это как!.. Милици…

Гурвинек шагнул к бабке и одним движением сломал ей шею.

Та сложилась, осела, опустилась на пол; дернулась; затихла – всё еще с возмущенным выражением мертвого лица.

В кухню заглянул Якут, с неудовольствием покрутил головой и снова скрылся.

Гурвинек взял с плиты тарелку с кашей и поставил ее на стол перед Джинном. Сам начал есть ложкой прямо из кастрюли.

– Так и что там с бабой той?

– Соль дай… Баба? Да суетилась там – хвать нож, а он тупой, га-га! Она ж в истерике, рыдает, не соображает ничего. Этот хер, должник, в обморок упал, прикинь? Я стою, обоссываюсь! Цирк с конями! Ну и по итогу она то ли клещи, то ли щипцы какие-то тяжелые вытащила с этой, с антресоли, – и забила супруга нахуй. Кровищи было – пиздец!

Гурвинек гыгыкнул, дожевал и бросил ложку – прямо так, на пол. Вытер руки о штанины.

– И стоит, такая, трясется, смотрит на меня, – продолжал Джинн. – Белая вся, глаза навыкате. Я ей говорю: ну всё, милая, всё позади – и хуяк сопляка этого нахуй за окно! Ты бы видел ее шары, га-га-га!

– А потом чего?

– Да ничего интересного уже. Чпокнули ее по разику-другому, да и всё. Диман-то, Солдат, добрый у нас – горло ей нахуй перерезал на прощание. Я бы так оставил… Ладно, попиздели – и хватит! Адрес давай, поеду машину заберу.

– А эту чего? – Гурвинек мотнул головой в сторону мертвого тела, лежавшего у него под ногами. – Прибрать же надо?

– Да пусть лежит, хули, каши не просит, га-га! Женщина немолодая, одинокая, поскользнулась, ударилась о плиту… Причинила себе, так сказать, смерть по неосторожности. Как вонять начнет, соседи доложат куда надо. Нас тут не будет уже.

Гурвинек пожал плечами. Попил воды из-под крана, вышел в прихожую, махнул на прощание Якуту – тот лежал на диване и безучастно смотрел передачу «Сельский час» по черно-белому телевизору.

– Гера, слышишь? – окликнул с кухни Джинн. – Тут еще?

– Чего?

– А завтра точно надо объект оставить в целости и сохранности? А то я месяц уже без мандятины, сил никаких нет!

Гурвинек заглянул обратно в кухню, долго посмотрел Джинну в глаза – и по слогам, как маленькому, сказал:

– От. Ста. Вить.

Тот в ответ подмигнул и зашелся своим «га-га-га».