Ротарь крутился, как уж на сковородке.

Дел было еще больше, чем обычно; денег, вроде, тоже; но со всех сторон валились мелкие противные несросты́. По контракту с обладминистрацией начали поступать какие-то мутные дополнительные запросы, а Ашот Суренович отбыл в очередную длительную командировку. Уже установленные у клиентов окна давали трещины, вылетали из рам, переставали закрываться… Косяки были всегда, от них никуда не денешься, но в таком количестве одновременно… Ротарь кружил по городу и области, от души извинялся, чинил или менял всё за свой счет, накрывал бесконечные поляны в счет будущих заказов, заебывался так, что пару раз спал прямо в машине: сил не было рулить домой ночевать.

Иногда, когда дела случались на Северном, думал: насколько было бы всё проще с Сухомлиным! Он, Ротарь, со всей клиентской движухой запустил производство – оттого и начали там гнать некондицию. Инженер бы там сейчас всех построил, внедрил свои изобретения, дал бы спокойно развиваться бизнесу, чтобы не как сейчас: шаг вперед, блять, и три назад. Может, реально, заехать?.. Сказать: мол, сгоряча ляпнул, извиняй, Сергей Валентиныч, давай уже дела делать.

Вспоминал про Лясю. До боли в висках стискивал зубы.

Нет, не за что ему извиняться. Не сошелся свет клином на Сухомлине этом. Хер с ним.

Тем временем Ляся оставалась Лясей. Часами сидела в углу своей кроватки, безмятежно глядя перед собой. Лепетала что-то при виде него, Ротаря… Он был, возможно, чрезмерно мнительным, – но казалось, что слова становятся всё менее различимыми.

Как будто дочь забывает даже то немногое, что умела.

Вестей от мирового светила педиатрии не было. В районной поликлинике указаний от доктора Анатолия Вениаминовича не получали, а без этого записывать ребенка на процедуру не хотели. Люба ходила по больницам, пыталась записать дочь на МРТ просто так, без обещанного звонка, – но нет: даже там, где у Ротаря были пря́ги по оконным делам или другим знакомствам, разводили руками. Вы что, милая? На весь миллионный город – три аппарата, туда очередь, как на квартиру. Нет, никак нельзя. И за деньги нельзя – за деньги еще длиннее очередь. Не знаем, в Москву езжайте, там просите. Или Чубайсу письмо пишите, ха-ха-ха. Следующий!..

Кажется, мировое светило забыло об их несчастье.

Ротарь несколько раз порывался набрать ереванский номер, но на третьей-четвертой цифре клал трубку обратно на аппарат.

На самом деле, он очень боялся. Что никто не подойдет. Что скажут: нет такого, не звоните сюда больше. Что Анатолий Вениаминович не вспомнит его имени. Что заставит класть Лясю в стационар; в дурку, по сути говоря. Что надежда, и так начавшая уже меркнуть, погаснет окончательно.

– Где тебя носит?! – закричала с порога Люба.

Ротарь, проведший весь день в мутных терках с прорабами в обладминистрации, даже не нашелся, что ответить.

– В офис звоню целый день, так ты не берешь! В цеху сказали – неделю не видели! За что мне издевательство такое! Купи уже, я не знаю, сотовый, или потрудись хотя бы…

– Люба, отвали от меня, – перебил Ротарь, и в последний момент добавил: – Пожалуйста.

– Я так больше не могу!.. Я с ума сойду! Почему я не могу тебя найти?! А если что-то случится?!

– Не случилось же?! – заорал Ротарь.

Ляся за стеной зарыдала: громко, сразу, без предварительных вспхлипываний и бормотания.

Ротарь устыдился того, что сейчас ему было – наплевать. Он открыл уже рот, чтобы прореветь непростительные и непоправимые вещи, – но Люба спокойно сказала:

– Случилось.

Ротарь замер. Дыхание перехватило, в груди кольнуло. Не смог ничего сказать, спросить. Мысленно проклял себя.

– Из ЦГБ звонили, в следующий вторник в восемь утра есть запись на МРТ для Ляси. Сказали, по личной просьбе Анатолия Вениаминовича.

У Ротаря подкосились ноги – и он упал бы, если бы не схватился за угол кухонного стола.

Люба пошла в детскую. У двери не удержалась, обернулась:

– Орать не смей на меня. И сотовый купи.

Ляся захлебывалась истерическим плачем.