Пух раздумывал, писать ли о школьных оценках в дневнике. С одной стороны, пятерками по русскому, литературе и пению он очень гордился. Да и четверки по физике, химии, алгебре и геометрии, в принципе, вписывались в создаваемый для потомков образ: Аркаша ненавидел услышанное когда-то от мамы выражение «талантливый человек талантлив во всём» – и сразу решил, что пусть кто-нибудь другой будет талантлив во всяких там косинусах и валентностях. Смущала недавняя пятерка по поведению: оценка, хоть и красивая, была непочетной и, как сказал бы Витя-Крюгер, «лошпетской». По всему выходило, что надо было либо писать обо всём сразу, либо уж тогда вообще не упоминать оценки: исследователи его, Аркашиной, будущей блестящей карьеры как-нибудь уж там сами добудут аттестаты, дипломы, справки и все прочие скучные бумажки.

Пух принял компромиссное решение. Об оценках умолчал, зато отчеркнул внизу тетрадной страницы горизонтальную линию и подписал под ней сноску: «классный журнал, школа 43 им. Невского В.И., 1994 год, 10 класс „А“». Облегчил, то есть, потомкам будущие архивные изыскания.

Проскочившая мысль о Вите из головы не уходила. Может, как-то выяснить, где он? А как? Поспрашивать у бывших соседей?.. Пух содрогнулся: звонить в незнакомые двери, бормотать вопросы под неприязненными взглядами чужих людей, которые наверняка ничего не знают ни про каких Сухомлиных… Бр-р-р-р. А что тогда? Съездить на автобусе на Северный и просто походить там по улицам в надежде встретить Крюгера? Так Северный – огромный, и не то чтобы гостеприимный: незнакомого пацана, шляющегося по чужим районам, быстро возьмут в оборот местные. К тому же, даже если допустить, что Витя ему просто так встретится на улице, – то не получится ли, как недавно с Шаманом?..

Аркашу отвлекла от раздумий какая-то возня за входной дверью.

Посмотрел на настенные часы: полчетвертого, никто из родителей так рано дома давно уже не появлялся.

Замер, прислушался.

Вроде было тихо.

Может, кто-то адресом ошибся.

Аркаша пожал плечами и снова сосредоточился на дневнике: хотел записать мысль, что по-настоящему великим людям никакая дружба, в сущности, и не нужна. И даже наоборот: на вершине – всегда одиноко, и тратить драгоценное и скоротечное время на каких-то там дру…

Ручка входной двери дернулась.

Один раз.

Два.

Три.

Заколотилась со страшной, почти нечеловеческой скоростью.

Аркаша вскочил и замер посреди кухни. Что делать?! Звать на помощь? Звонить в милицию? Открыть окно и вылезти?..

Снова стало тихо. Пух, не дыша, постоял, прислушиваясь. Прошла минута, потом вторая. Пух отругал себя за паникерство: воры, если бы это были они, в дверь бы не ломились! Больше бояться было вроде бы некого. Наверное, соседские дети безобразничают (если честно, они с Витей в свое время развлекались похожим образом).

Решительно вышел в коридор, выглянул в глазок.

Ну точно: напротив двери стоял какой-то незнакомый пацан плюс-минус одного с Аркашей возраста.

Стоял и просто смотрел перед собой.

Как будто мог видеть Пуха.

– Совсем уже, – прошипел Аркаша и потянулся было к замку.

Его вдруг захлестнула злая решимость: хватит уже, не позволит он, Аркадий Худородов, действовать себе на нервы каким-то приблудным дебилам! Да и вообще, если на то пошло, никому не позволит!

Уже почти крутанул ручку замка, уже набрал в легкие воздуха, чтобы заорать на придурка, уже сжал даже на всякий случай левый кулак, – как вдруг кое-что заметил.

Даже через искаженную оптику глазка было видно, что незнакомец держит правую руку за спиной.

Аркаша тормознулся. Мало ли что у него там? А вдруг – нож! Или, чего доброго, пистолет (после прошлогодних событий Пух уже ничего не исключал).

То, что больше не было Олейниковым, стояло в подъезде, не шевелясь и глядя прямо перед собой. В правой руке оно держало перемазанный высохшей кровью обломок кирпича – которым, как оказалось, можно проломить череп хоть кошке, хоть ребенку, хоть пожилому пьяному мужчине. (Всё это было проделано в последние несколько часов.)

Пух замешкался.

То, что больше не было Олейниковым, снова схватило дверную ручку. Теперь не поворачивало ее, а дергало на себя. Косяк заскрипел, посыпалась известка… Входная дверь у Худородовых была не металлическая, а обычная, деревянная.

Парализованный ужасом Пух не мог оторвать взгляда от глазка и от ломящегося в квартиру незнакомца.

Когда дверь уже начала выгибаться и трещать от нечеловеческой силы рывков, в полутемном подъезде стало светлее: кто-то вошел с улицы.

– Так, молодой человек!..

Пух никогда еще не был так рад слышать голос Натана Борисовича Худородова.

Дерготня за дверью сразу прекратилась.

– Очевидно же, что Аркадия нет дома! Почему вы позволяете себе ломиться в чужую квартиру?!

То, что больше не было Олейниковым, повернулось к бывшему профессору – и молча перехватило кирпич за спиной поудобнее.

– Стоит и смотрит еще, это надо! – разорялся в подъезде отец. – Если наше поколение эту страну не добьет, то уж вот это, следующее, точно разрушит! Понаплодили дегенератов! Вы посмотрите на него – натуральный вырожденец!

Пух вдруг сообразил, что вот это «вы посмотрите» – не фигура речи, а реальный призыв к действию.

Подъезд вдруг заполнился пришедшими вместе с отцом людьми, глазок кто-то заслонил спиной, послышался многоголосый возмущенный бубнеж.

Аркаша кинулся обратно на кухню, схватил дневник и заметался: остаться здесь?.. А как тогда объяснить, что он не открыл дверь? Притвориться, что был в туалете?.. Тупость какая-то!..

Не придумал ничего лучше, чем рвануть в гостиную, плюхнуться на диван и притвориться спящим.

Тут же снова вскочил, сунул дневник вглубь книжной полки, выхватил наугад один из стоявших там томов и снова улегся, сделав максимально умиротворенное лицо.

Подумал было для убедительности слегка захрапеть, но решил не переигрывать.

Прихожая заполнилась мужскими голосами.

– Абсолютно возмутительно!..

– Просрали такую страну, твари!

– Кухаркины дети!

– От черножопых житья не стало!..

То, что больше не было Олейниковым, было светловолосым и курносым, – но гостей эта деталь не смутила.

– Сдриснул, главное, бегом – ни тебе здрасьте, ни мне спасибо, ха-ха-ха! То есть, наоборот. Ни мне здрасьте, ни… Тьфу. Короче!

– Категорически неприемлемое поведение! Я буду жаловаться в областные образовательные организации!

– А они твоими жалобами, Борисыч, жопу-то себе и вытрут!

– Так, это что еще такое?! Ты чего средь бела дня разлегся?

Это было обращено уже к нему, Пуху.

– Да наркоманы они сейчас все! Нанюхаются клея – и лежат целыми днями, – донеслось из коридора.

Аркаша злобно вскочил, позабыв убедительно проснуться.

На пол грохнулась «Бхагавад-гита как она есть», зачем-то купленная отцом в позапрошлом году на книжном рынке.

Пух и Натан Борисович молча уставились сначала на книгу, потом друг на друга.

В воздухе повисли невысказанное вранье первого и едкие подколки второго.

Старший Худородов отвел глаза первым.

– Иди там, не знаю, погуляй на свежем воздухе, у меня коллоквиум.

Слово это – выглянуло из прошлого, из другого круга отцовского общения, из другой жизни.

– И прибери тут свинарник-то, – уже вполне современными словами продолжил Натан Борисович. – Ни на минуту нельзя одного оставить! И засранцам своим скажи, что, во-первых, здороваться со старшими надо, а во-вторых, чтобы ноги их больше здесь не было. Ты понял меня?

Не дожидаясь ответа, старший Худородов рывком, как белогвардейцы в фильмах, кивнул (типа, «честь имею!») и пошел на кухню к гостям.

В любых других обстоятельствах Аркаша бы или смертельно обиделся, или прыснул бы от дурацкого кивка, или и то, и другое вместе.

Сейчас он вдруг понял, что по-настоящему напуган: до потных ладоней и колотящегося сердца. Удивился даже сам: что такого-то? Ну, ломился в дверь какой-то придурок, но кругом взрослые, на дворе белый день, да и сам Пух с прошлой осени уже мало чего боялся…

Додумать эту мысль он не успел: с кухни донесся взрыв многоголосого мужского хохота, характерно зазвенели стаканы и понесло противным сигаретным дымом – это у них-то, у Худородовых, на кухне!

– Первое заседание центрального комитета Новой Революционной Партии объявляется открытым! – донесся сквозь галдеж торжественный голос отца.

– Да что ж за пиздец-то такой, – прошипел Аркаша и злобно пнул так и валявшуюся на полу «Бхагавад-гиту».