Следующим невозможную дверь увидел лифтер Семен Матвеевич Горяшко.

Пятиэтажка напротив Дома быта на Буденновском проспекте была старой, довоенной еще постройки. В Москве такие называли «сталинскими»: высокие потолки, большие квартиры, огромные лестничные пролеты; имелся даже мусоропровод! Потолки, правда, были покрыты потеками из-за вечно текущих труб, квартиры – нарезаны на коммуналки, лестничные пролеты – засраны, а мусоропровод – наглухо заварен. Лифт в доме поставили в начале семидесятых: тесная клетка между лестницами, вручную открывающиеся деревянные двери, выжженные кнопки. По-хорошему, всю конструкцию нужно было бы давно заменить, но мнения лифтера Горяшко по этому поводу никто не спрашивал: иди, Матвеич, и чини, а то пенсионеры уже пишут коллективные письма в Государственную Думу.

– Писатели, блять, хуевы, – бурчал лифтер Горяшко, одышливо поднимаясь по лестнице. – Ломают всё, мрази, а как что – так к Матвеичу бегут.

Кое-как, с перекуром и матюками, добрался до чердака, откуда был доступ к мотору лифта. Прочихался от пылюки, обругал жильцов свиньями еба́ными, отпер висячий замок на металлической двери, ведущей к верху шахты. Матвеич почти наверняка знал, что́ случилось: мотор у лебедки крякнул от скачков напряжения, которые на районе случались почти ежедневно. Подмандить-то его, конечно, будет можно, но через неделю-другую точно заново наебнется, и уже с концами. Нужно писать заявку на замену, но эти гондоны из ЖЭКа даже не почешутся – у них там, блядей, пора отпусков начинается. А значит, ему, Матвеичу, скоро снова пиздовать по обоссанным лестницам на чердак, чтобы…

– Это что, блять, такое еще? – сказал вслух.

Каморка выглядела как обычно: мотки старого грязного кабеля, надпись на стене «Вереникин пидорас», им же, Матвеичем, оставленная консервная банка, наполовину заполненная сигаретными бычками. На месте был и запертый отдельным замком прямоугольный люк, за которым скрывались лифтовые внутренности.

Зато в стене, за которой, по идее, должна была быть улица, появилась дверь. С круглой ручкой и табличкой «Не входить».

Из-под двери пробивался теплый свет – хотя снаружи, вообще-то, было хмуро, и дело шло к вечеру.

– Совсем ебанулись тут уже, – сказал Матвеич двери. – Суки.

Хотел было развернуться и уйти: пусть они там в ЖЭКе сами разбираются, кто тут устроил самострой. Много их сейчас развелось, тварей ебаных: спекулянты, кооператоры, бандиты. Сами нахуевертят, всё сломают, а Матвеичу чинить.

Горяшко думал всё это, уже поворачивая ручку невозможной двери.

Вместо вечернего Буденновского проспекта с высоты шестого этажа Матвеич увидел свою путягу, какой она была тридцать лет назад. Свежие, пахнущие стружкой парты. Мотки проводов, запах канифоли, яркие жала паяльников, сосредоточенные лица учеников.

Матвеич заплакал.

Он верил тогда: если прилежно учиться, если перевыполнять нормы, если относиться к работе по-стахановски, – то жизнь обязательно сложится как надо: красиво, уверенно, понятно. Кто же знал тогда, что из ниоткуда вдруг возникнут ебаные мрази, которые расклюют, растащат по кусочку всю его жизнь, всю страну, всё будущее…

Лифтер шагнул в дверь.

Через несколько минут то, что больше не было лифтером Семеном Матвеевичем Горяшко, крутануло рычажок старого звонка квартиры на пятом этаже.

Сразу нажало на кнопку соседнего звонка – в коммуналке на каждого жильца полагался свой, отдельный.

Потом на кнопку третьего.

Постучало в дверь кулаком.

Постояло, слушая затихающие разноголосые трели.

– Нету их!.. – донеслось из-за двери. – Что ж вы творите, нехристи!..

– Распределительный щиток откройте, – громко сказало то, что больше не было Матвеичем, сквозь дверь. – Лифту фазу выбило. Посмотреть надо.

Дверной глазок на секунду потемнел. Сразу защелкали замки, зазвенели цепочки: Матвеич на районе давно примелькался, да и сам по себе синий рабочий комбинезон был пропуском в любую квартиру. Электрика ж пока вызовешь, пока дождешься!..

– Ой, что ж вы сразу не… – залопотала было маленькая седая женщина в бигудях.

Всё еще говорила что-то, когда разводной ключ ударил ее в висок.